…Та же комната. И мебель та же-старая, довольно обшарпанная. Я покосился на Наташу. Она явно была разочарована. Наверное, рассчитывала на роскошную обстановку, а тут с первого взгляда поняла, что триумф пока еще не состоялся… Итак, обшарпанная мебель, на столе папки, газеты вместо скатерти… Папки и разбросанные листки — на стульях, на шкафу, на телевизоре. И под телевизором на полу. А на диване полулежит Геннадий, худой, небритый и бледный. Такая бледность бывает у людей, которые по неделям не выходят на свежий воздух. Но вот открывается дверь справа, и входит Наташа. Не влетает на каблучках-пружинках — входит, волоча тяжелые сумки, с трудом взваливает их на стол, начинает выгружать хлеб, капусту, свеклу. Геннадий не сразу отрывается от чтения. — Как хорошо, что ты пришла, Наташка, переполнен, рвусь поделиться. Такие интересные вещи раскопал, расскажу за обедом. Понимаешь, штудирую церковные проповеди против еретиков. Рассуждают о божественном, а логика все та же: упорное, страстное, неприкрытое и злобное отстаивание собственной правоты, своих закоренелых ошибок, каждого слова, каждой запятой. Но всего интереснее в обороне, когда неправота очевидна. Утверждают, что буквы, слова и текст надо было понимать иносказательно, в противоположном смысле… У Наташи — той, что на экране, — губки закушены. Ей хочется взорваться, она с трудом сохраняет выдержку. Возможно, про себя считает до двадцати, чтобы не выпалить что-нибудь лишнее. — Гена, — начинает она ровным тоном. — Гена, ты обещал работать последовательно. У тебя договор о типовых ошибках на уроках геометрии. Пролонгация была уже два раза, а ты не написал ни строки. — Опять двадцать пять! — сердится Геннадий. — Ну напишу я эту чепуху, напишу. Да, отложил. Пойми, это же потеря престижа. Я должен войти в науку с чем-то принципиальным, всеохватным, произвести солидное впечатление. А об ошибках школьников напишет каждый учитель, даже лучше меня напишет, потому что у него практического опыта больше. В сущности, и мне, чтобы написать как следует, не грешно было бы пойти в школу учителем на год. На годик в шестой класс, на годик в седьмой, восьмой, девятый… Пять лет на ученические ошибки по одному предмету. А когда же основное? И так все откладываю да откладываю. Наташа тяжело вздыхает: — У Милочки больные ножки, — говорит она все тем же ровным голосом, с нарочитой медлительностью. Заставляет себя растягивать слова, чтобы не сорваться на крик. — Милочку надо везти в Евпаторию на полный сезон, и лучше бы ей ехать с мамой, всем детям лучше с родной мамой. Но может ли мама бросить работу при таком гениальном муже? Могу я бросить работу, скажи! Наташа срывается все-таки. Геннадий вскакивает с. дивана: — Ну хороню, хорошо, я напишу эту проклятую методичку. Пойду в школу, буду зарабатывать на ваши поездки. Поезжай в Евпаторию, в Пицунду, на Золотые Пески, в Дубровник, в Венецию, в Канны. К чертям теорию, к чертям большие планы и пустые мечты, к чертям десятилетний труд. Где у тебя мешок, сейчас сгребу эту макулатуру и обменяю на великолепный томик Дрюона. Геннадий и в самом деле хватается за метлу, начинает сметать бумаги в угол. Наташа с плачем обнимает его. — Гена, прости меня, я так устала ждать, я вообще устала. По я потерплю еще. И Милочка потерпит, поедет в санаторий с группой. Едут же другие дети без матери…

Еще десять лет спустя. Та же комната, и мебель все та же, совсем уже ободранная. На экране две женщины: Наташа, еще прямая, стройная, со следами былой красоты, как это принято говорить, но с седыми висками и очень усталыми глазами. Рядом с ней молодая, очень высокая акселератка. Я с профессиональным любопытством рассматривал, какую дочь сконструирует машина Наташе. Что-то не очень привлекательное получилось у двух красивых родителей. Тощая, узколицая и плоскогрудая, явно болезненная, с опущенной, капризно-недовольной губой. Пожалуй, похожа она была больше на Геннадия, однако не лучшее унаследовала. Черты те же, но без одухотворенности. — Мама, я не пойду на выпускной вечер, — тянула она. — Мне совершенно нечего надеть. У Таньки шпильки, у Ольги шпильки, у Наташки Колобка шпильки, одна я замухрышка. Не хочу быть хуже всех, не хочу… — Милочка, ты же знаешь, пане обязательно надо было съездить в Баку. У девушки надутые губки: — У других родителей дети на переднем плане, а у нас папа, все для папы, только для паны. — Милочка, ты же знаешь. Папа поехал не для забавы. Ему предложили хорошую работу. Папа прилетает сегодня, и как только он прилетит… Наташа на экране смолкла прислушиваясь. Ну вот и он, кажется… Дверь распахивается. Как пишут в пьесах: «Те же и Геннадий». Совсем седой уже, с помятым лицом, в помятом костюме. Впрочем — сидел в самолете, сидел в автобусе, трудно сохранить свежесть. Наташа кинулась к нему, чтобы помочь спять пальто. Дочь молчала выжидательно. — Ну что уставились? — сразу же огрызнулся Геннадий. — Сорвалось. Ни с чем я приехал, ни с чем, послал подальше этого прохвоста. Такой сладенький, такой любезненький, водит по ресторанам, угощает, подливает, льстит: «Вы такой замечательный, такой проницательный, на весь Союз знаменитый, от вас ничего не укроется, вы людей насквозь видите. Помогите нам развенчать этого невежду Нигматуллина, нам от него житья нет». Ну прочел я статьи Нигматуллина, действительно есть у него ошибки. Ошибки вечны и бесконечны, у самого господа бога полно ошибок. И прочел труд моего заказчика: «Нечто к вопросу о предварительном определении формулировки значения…» Лепет! Я ему говорю: «Давайте лучше и ваши ошибки исправлю». Лезет в бутылку: «А вы кто есть? Вы же не специалист, что вы понимаете в нашей специфике?» Значит, в его специфике я не понимаю, а ошибки его противника увижу. Не специалист, но известный скандалист. Искатель чужих блох. Помогаю тупицам придираться к способным людям. Могу разоблачать, могу оклеветать. Плюнул и уехал. Наташа слушала с грустно-усталым видом, дочка с кисло-презрительным. — Значит, ты зря потратил деньги на поездку в Баку? — сказала она. — Зря потратил деньги, зря потратил время. — Геннадий вскипел, не встретив сочувствия. — Говорил же я вам: «Не толкайте меня на случайный заработок». Деньги, деньги, только деньги вам нужны, денег вам не хватает… — А обо мне ты совсем не думаешь? сказала дочка. — Думаю, думаю, только о вас с мамой и думаю. Вот о деле думать некогда, действительно. И тут зазвонил телефон. Геннадий схватил трубку. — Да-да, это именно я, — закричал он. — Известный на весь Союз специалист-скандалист. Да, могу разоблачить, могу оклеветать. Кого оклеветать по дешевке? — Гена, опомнись! — Наташа решительно положила руку на рычаг, выключая телефон. — Иди, полежи, отдохни с дороги, мы тут разберемся с Милочкой. Геннадий разом исчез с экрана. Машина убрала его за ненадобностью, в комнате остались мать с дочкой. — Ну и как мы будем разбираться, мама? Значит, плакал мой выпускной вечер? Наташа тяжело вздохнула и начала снимать с пальца обручальное кольцо. — Он мой муж, я люблю его и верна, — сказала она как бы про себя. — И не кусочек металла доказывает верность. Экран погас.

У настоящей Наташи, той, что сидела рядом со мной, были растерянные глаза. Мне стало жалко девушку, и хотя утешать, оспаривая машинный прогноз, в нашем Центре не полагается, я все же сказал ей: — Жизнь, девочка, трудная штука, и не все в ней распределено справедливо. Радости и удовольствия скопляются в начале, заботы — во второй половине. Когда прогнозируешь на десятки лет, волей-неволей прихватываешь и старость. Обычно мы не заглядываем так далеко. Это обширные планы вашего Гены виноваты, они не выполняются быстро. — Продолжайте! — сказала Наташа твердо. — Я хочу знать окончательный результат. Я подал очередную команду машине: — Еще через десять лет!..

На этот раз появилась другая декорация: стильно обставленная, просторная, даже пустоватая комната. В центре ее красовался монументальный стол светлого дерева, слева стояла так называемая «стенка», тоже светлого дерева с книгами в нарядных обложках и с буфетцем, а в нем редкие вина, судя по непривычной форме бутылок. Справа же на особой тумбочке бросался в глаза громаднейший глобус. — Да это же кабинет Сережиного отца! — воскликнула Наташа, узнав глобус. За массивным столом сидел массивный мужчина, с круглой, почти лысой головой и в круглых очках. — А это кто? — спросила Наташа. — Сергей, надо полагать, — ответил я без особой уверенности. Тридцать лет спустя отец должен быть много старше, а постороннего вряд ли машина посадила бы в этот кабинет. Предположение подтвердилось. На экране появилась расплывшаяся женщина в черном шелковом капоте с розовыми хризантемами, она назвала массивного Сереженькой. — Сереженька, обед готов, сказала она. — Ты же не любишь подогретого. — Сейчас, Наталья, через пять минут, — отозвался Сергей. — Надо же принять эту женщину, она давно сидит в передней. Когда уйдет, пообедаем не торопясь. — В таком случае я удаляюсь, — сказала хозяйка ненатуральным голосом. Когда профессор с женщиной, жена подождет. Очень выразительный тон подобрала машина, как профессионал я не мог не восхититься. Все было в этом тоне: и застарелая ревность, и ущемленное самолюбие, и привычная готовность мириться с обидами во имя жизни в хорошо обставленной квартире, ради гарнитура, ради розовых хризантем на капоте. Кимоно? Может быть, и кимоно, я не различаю разницы. — Противную бабу выбрал Сережа, — поморщилась Наташа-подлинная. Она не заметила, что машина назвала ту женщину Натальей, как бы показывала вариант ее собственной судьбы: вот что будет с тобой, если ты по расчету выйдешь замуж за сына декана, сегодняшнего владельца этого кабинета с гигантским глобусом. Пожалуй, та Наталья не была точной копией ни живой Наташи, ни экранной. Машина расщепила прообраз, как Стивенсон расщепил своего героя на Джекила-доброе начало и Хайда — скрытое в душе зло. Так и тут в разный образы воплотились Наташа — беззаветно любящая и Наташа взвешивающая, прислушивающаяся к разумным предостережениям мамы, сестры и Сергея. Наталья удалилась, на экране появилась Наташа, сухонькая, почти совсем седая, с грустными глазами и опущенными плечами, согнутая, уже не натянутая как струна. Сергей вышел из-за стола, пожал ее руку двумя руками, усадил в глубокое кресло. — Тысячу лет не видел тебя, Наташка. Садись, рассказывай, как жизнь сложилась. Спросил, но заговорил сам: — А у меня, видишь, порядок. Не блеск, но и жаловаться нет причины. Все по плану, как и было задумано: к тридцати защитил кандидатскую, в сорок докторскую. Получил отцовскую кафедру. Семейная, так сказать, традиция, у нас это уважают. Великим не стал, впрочем, и не рвался. Уважаемый профессор, трудов целая полка. Есть имя, знают, переводят, приглашают на всемирные конференции, езжу… и с женой иногда. Похоже, что Сергей давно заготовил этот разговор. Очень хотелось выложить Наташе, что вот, мол, правильную он выбрал дорогу, ошиблась она, пренебрегая им в молодости. — Ну а ты как? — спохватился он в конце концов. — Я вдова, — сказала Наташа сразу. — Больше года уже вдова. Третий инфаркт, но нельзя сказать, неожиданный. Третий! Живу с дочкой и ее дочкой, типичная женская семья. Все радости от внученьки, забавная девчушка. А своя биография кончена, все в прошлом. Ты спросишь, конечно, что успел Гена… Сергей слушал, сочувственно кивая. Не притворялся, торжествовал, но не злорадствовал. Геннадий был не только соперником, но и другом, даже уважаемым другом, даже эталоном, высотой, с которой хотелось поравняться. Хотелось и не удавалось. Правда, Сергей еще в студенческие годы доказал себе, что высота воображаемая, на самом деле Геннадий никогда не поднимется, не так за дело берется. — Генка был талантом, — сказал он, дослушав Наташу. — Нетерпение сгубило его, хотел перепрыгнуть через все ступени разом. Первейшую и величайшую ошибку совершил, уйдя с четвертого курса. Автор с «незаконченным высшим» не котируется по определению, никто к нему не отнесется всерьез. В редакциях первым долгом спрашивают: «Вы кто по образованию?» Ах, недоучившийся студент, тогда извините. Я, знаете ли, когда был студентом, не пытался читать лекции своим профессорам… Наташа порылась в потертой сумке, извлекла оттуда папку, перевязанную простой веревочкой. — Гена все собирал и собирал материалы, — сказала она. — После второго инфаркта спохватился, почувствовал, что не так много времени отпущено. Начал сортировать, составлять тезисы… не успел. Посмотри, пожалуйста, нельзя ли опубликовать хотя бы часть. — Обязательно посмотрю, — обещал Сергей. Только не торопи меня, дай срок.

Экран погас…

— Как вы полагаете, прочтет? — спросил я Наташу-подлинную, сидящую рядом со мной. — Обязательно, заверила Наташа. — Сережа надежный парень. Если обещает, выполнит. — Какой срок дадим ему? — Месяц… Ну два… три… Для уверенности. Я дал распоряжение машине показать Сергея через три месяца. Она выдала тот же кабинет, ту же сцену, на сцене Сергея с женой. — Ну и что? Все стараешься для той женщины? — цедила брезгливо Наталья. Охота тебе возиться со всякими чайниками, графоманами, наукоманами, непризнанными ньютонами. Времени не жалко? Сергей-профессор поднял очки на лоб. — Я и сам так думал сначала. Но вчитался и чувствую, что-то маячит в тумане, что-то прорезывается. Сыро, неточно, неряшливо изложено, но если упорядочить, сократить, переписать строго научным языком, пожалуй, получится статья для сборника… даже брошюра… даже глава в монографию. Впрочем, терминология не пройдет. Приличное название нужно прежде всего. Ошибковедение? Ни в коем случае. Комично звучит, фельетонно. Солидность придают только античные корни, греческие или латинские. «Эрраре» ошибаюсь! Наука об ошибках — эррология! Задача ее — нахождение безошибочной методики. Безошибочность - вот ее предназначение, вот в чем ценность. Ведь и в медицине нет науки о боли, нет специалистов-болевиков, есть обезболиватели — анестезиологи. Нам нужны обезошибливатели — анэррологи. Наука безошибочности — анэррология! Звучит? — Но это совсем другая наука, — возразила Наталья. — Нечто противоположное домыслам того дилетанта. Твое открытие, не его. — До некоторой степени противоположное, — согласился Сергей, — но инициатива все-таки принадлежит Геннадию. Если я буду писать, в предисловии обязательно подробно расскажу о его работе. Конечно, неудобно отчасти, некорректно по отношению к коллегам прославлять человека, постороннего для науки, но истина дороже всего: каждому по заслугам. К тому же в предисловии традиционно необходим исторический обзор, и Геннадий должен занять в нем место как пионер, как самый первый… если он самый первый. Был ли первейшим? — это еще придется проверить. Ошибки есть и у Геродота, ошибки делали еще вавилонские клинописцы. А кроме того, был же и Френсис Бэкон. Он так живописно называл типы научных заблуждений: «призрак пещеры», «призрак рынка», «призрак театра»… Было ясно, что в голове Сергея уже началось подсознательное вытеснение друга-соперника. Сергей не злодей, Сергей — порядочный человек, поборник истины, он честно взялся за редактирование, вкладывает свой труд, а свой труд человеку свойственно переоценивать. Ведь чужое он получил готовеньким: написано на бумаге, долго ли прочесть, а в свои поправки вложены время и пот. Я заказал машине очередной труд Сергея. Он назывался «Введение в анэррологию». В предисловии говорилось о генетических ошибках, о мифологических ошибках, о вавилонских клинописцах, о Геродоте, Платоне, Ньютоне и Бэконе с его призраками пещеры, рынка и театра… О Геннадии ни слова. Наверное, неуместно было вставлять его в такой славный ряд…