— Ант, тысячу или пять тысяч долларов обменять по спекулятивному курсу есть еще какой-то смысл, — сказал Эдик. — Хотя и непонятный мне. Но пятьсот тысяч? Вряд ли.

— Может быть, произведения искусства? — вступил я в этот, как мне сейчас казалось, довольно бессмысленный спор.

— Володя, во всем мире произведения искусства, которые могут стоить пятьсот тысяч долларов и выше, общеизвестны, — отпарировал Эдик. — Ну, скажем, отдельные вещи Пикассо, Ван-Гог, Шагал. Что-то есть и у нас — скажем, Рублев, Грек. Но везти сюда валюту, чтобы нелегально купить одно из таких всем известных произведений, несерьезно. — Эдик отодвинул калорископ в сторону. — Это… ну заранее обречь себя на провал.

— Тогда что же? — сказал Ант.

— Ант, милый, рад бы ответить, но не знаю.

— А попробовать? — сказал я. — Ну хотя бы пофантазировать? Прикинуть, что может быть?

— Хорошо, Володя, я скажу. Давай так: попробуем прикинуть, что мы бы с тобой решили купить за пятьсот тысяч, если бы они у нас были. И мы хотели бы получить кое-какой наварец…

— Занятная интрига, — сказал Ант.

— Допустим, — не обращая внимания на эти слова, продолжал Эдик, — допустим, что-то совсем неизвестное. Старое. Чего нет в каталогах «Кристи» и «Сотби». Вот в этих. — Эдик тронул лежащие перед ним альбомы. — Но что моментально станет шлягером этих каталогов.

— Эдинька. — Я помедлил. — Ты знаешь что-нибудь о таких вещах?

— Володя, найти такую вещь или узнать о ней что-то — значит найти полтора миллиона долларов. Ничего крупного даже в мизерном количестве не ходит. Самая большая сделка — четыре тысячи рублей. Естественно, данные по нашим каналам.

— А главное средоточие?

— Центры — Москва и Ленинград. Один крупный фарцовщик есть в Горьком, я у него, кстати, был месяц назад. Сам понимаешь, эти люди имеют деньги. А имея деньги, как к себе домой ездят и сюда к нам, в Таллин. Модное место. Ездят в основном солидные спекулянты, «крупняк». Пользуясь случаем, что пока на свободе. — Эдик подошел к одной из картотек, открыл ящик, достал и протянул мне три карточки. — Вот, глянь. Останавливаются только в «Виру», редко в «Кунгле». Да, да, это они. Именно сейчас, в эти дни, они живут здесь, у нас. Ерофеев, Губченко и Фардман. По кличкам Шакал, Тюля и Кузнечик. Три крупных московских фарцовщика. Одного из них — Губченко, он же Тюля, — я бы советовал особо выделить.

— Интересно, что они здесь делают? — спросил я. — Ну, будем говорить, что они здесь делают «официально»?

— Официально — отдыхают. Да, да, не смотри на меня так. Дают разгрузку пострадавшим нервам. Живут в гостинице «Виру». Номера люкс, утром гуляют, ходят в море на яхтах, сауна, вечером ресторан, подруги.

— Это означает, что они «чистые»?

— Да, все трое недавно отбыли срок по сто сорок четвертой. Сейчас, судя по оперативным данным, чисты.

Горбачев. Трое и Горбачев. Нет, это было бы слишком явно.

— Ты считаешь, они не имеют никакого отношения к контейнеру? И к убийству Горбачева?

— К убийству Горбачева у них железное алиби. В то утро все трое спали в своих номерах и появились в баре только к двенадцати. Это подтверждено. Опрошены коридорные и дежурная на этаже.

— А к контейнеру?

— Ну, Володя… В принципе все может быть. Но я считаю, не имеют. Иначе бы они не гуляли здесь у всех на виду.

— Ладно. — Я передал карточки Анту. — Спрячь, Ант, пригодятся. Так что ты откопал, а, Эдик?

— По мелочи, наверное, не стоит говорить.

— И все-таки.

— Ходило колечко, прошлый век, в середине ривер-багет (ривер, весселтон, ягер — классификация алмазов по цвету, багет и маркиз — по форме огранки. — Примеч. авт.) на двадцать четыре и восемь карата. Вещь Фаберже. Ходил крупный весселтон-маркиз, старой огранки, в идеальном состоянии. Иностранец, наверное, дал бы за такой тысяч тридцать. Смешно выплыл: женщина, которой он достался по наследству, пробовала продать его с рук в Москве, около магазина «Алмаз» в Столешниковом. Мы заинтересовались.

— А насчет покрупнее?

— Насчет покрупнее. Ну, если хотите, сначала байку. Полгода назад в Одессе один московский доскарь, человек достаточно серый, хотя и проходил до этого по нескольким крупным делам, купил «смальту» — каменную икону с ликом, выложенным по камню смальтовой мозаикой. Как выяснилось, купил он ее за бесценок. Отдал этот доскарь за смальту пятьсот рублей и привез в Москву. Здесь, не мудрствуя лукаво, сдал в комиссионку на улице Димитрова. Оценщик был жулик. Кстати, сейчас он сидит. Жулик-то жулик, но, так же как и доскарь, не совсем компетентный. Смальту оценщик само собой записал не как икону, а как мозаичный портрет светского характера. Оценил в тысячу, отдал эту тысячу доскарю и тут же, естественно, позвонил знакомому фирмачу, выпросив у того три. Иностранец, ливанский подданный Камил Шафир, смальту купил и моментально вывез. За границей эксперты установили, что это византийская икона двенадцатого века с известным сюжетом, изображающим Христа-Пантократора. На аукционе Шафир взял за эту смальту миллион долларов.

— Лихо, — заметил Ант.

Я подумал: «Кажется, Эдик за эти сутки проделал серьезную работу. Молодец».

— А если уж говорить совсем реально — сейчас у нас где-то плавают или могут плавать три вещи. — Эдик протянул мне папку. — Здесь данные о них. Одну сразу же ставлю под сомнение. Это когда-то ошибочно отпечатанный серебряный рубль с портретом великого князя Константина. Так называемый «серебряный Константин». Во всем мире таких рублей всего шесть — столько, сколько их и было отпечатано. Практически они бесценны — для нумизматов. Еще насчитывается четырнадцать абсолютно идентичных оригиналу фальсификатов. Но не думаю, чтобы кто-то всерьез привез для покупки «серебряного Константина» полмиллиона. Считается, что у нас в Союзе плавает только один такой рубль, все остальное — подделка. И хотя реальная аукционная цена этой монеты на международном рынке раритетов хранится в тайне, я все-таки думаю, что это пустая версия.

— Почему?

— Атрибутировать «Константина» здесь, в полуконспиративных условиях, трудно, а практически невозможно.

— Значит? — сказал Ант.

— Значит, остаются две вещи.

— Две? Как я понимаю, это два твоих главных удара?

— Может быть. По крайней мере, данных, что эти вещи могут плавать, мне бы не дала ни Оружейная палата, ни Исторический музей. Приходится всю информацию добывать у любителей. Вы слышали про панагию Ивана Грозного?

Панагия… Кажется, это что-то вроде образа, который носят на груди священники. Но о панагии Ивана Грозного я ничего не слышал.

— Я не слышал.

— А ты, Ант?

— К стыду своему, нет, — сказал Ант.

— Панагия — небольшой образок, обычно металлический, реже каменный, инкрустированный драгоценными камнями. Носили панагию лица духовного сана, но были панагии и у Ивана Грозного. До сих пор под вопросом, две их было или три. В Оружейной палате хранились раньше две личные панагии Ивана Грозного — каменные миниатюры, богато инкрустированные бриллиантами и изумрудами. А сейчас… Сейчас хранится всего одна. Во время революции вторая панагия была утеряна или похищена, след ее затерялся. И вот сейчас появились данные, что эта вторая панагия где-то плавает. Опять, конечно, только разговоры. Известный московский фарцовщик Сарджанов, который сейчас сидит — всадили ему на полную катушку, — во время предварительного следствия показал, что ему предлагали эту панагию «шестерки» другого крупного фарцовщика — Гуревича.

— Где сейчас этот Гуревич?

— Убит в прошлом году при ограблении его московской квартиры. Убийца был быстро выявлен и получил «вышку». Но среди найденных при нем ценностей панагии не оказалось.

— Так. Какова ее цена?

— Я беседовал с экспертами Третьяковки, с частными коллекционерами. Панагия дорога не своими розочками и изумрудами, которых в ней сравнительно мало. Суть в ее исторической, а значит, коллекционной ценности. По общему мнению, максимум, который могут дать за нее на аукционе за границей, — двести пятьдесят, много — триста тысяч долларов.

— Что-то не очень укладывается в наш прейскурант, — заметил Ант.

— Фанатик — коллекционер, «чудак» — мог бы дать за нее и больше. Естественно, цены в этих разговорах аукционные.

— Ладно, Эдик, — сказал я. — Последний объект.

Надо все запомнить. Хорошо запомнить, потом это поможет.

— Последний объект — золотая корона работы Фаберже. Корона эта была изготовлена в тринадцатом году по заказу царя известным мастером Фаберже-старшим и пропала без следа тоже во время революции. В короне двенадцать крупных бриллиантов амстердамской огранки, столько же старых индийских изумрудов. Изумруды уникальной величины — каждый не менее двадцати карат. Напомню, что это неизмеримо повышает цену камней такого ранга. Вообще по набору драгоценностей корона Фаберже — вещь баснословно дорогая. В центре огромный, уникальный по массе ягер-маркиз. Его окаймляют четыре круглых весселтона по двадцать восемь карат — чистейшей воды. Пара самых маленьких бриллиантов в короне — это два красавца ривера по тринадцать и три карата. Можешь себе представить?

— Да. — Я попробовал приблизительно прикинуть цену. — Такая вещь на аукционе может пойти миллиона за три.

— Вполне. Моя оценка такая же. При рекламе могут дать даже четыре миллиона. При расчете цены тут все просто. Коллекционная ценность такой короны невелика. Сама работа Фаберже тоже стоит «копейки» рядом с общей стоимостью. Тысяч пять долларов, ну, десять, не больше. Вся ценность короны не в работе, а в бриллиантах. Это облегчает вопрос для оценщика. Атрибутировать корону Фаберже здесь, в Союзе, неизмеримо легче, чем панагию. А значит, легче и нацелить «чайника» на ее покупку.

Мельком я подумал, что список Инчутина в таком случае вряд ли понадобится. Кукла на корону? Вряд ли даже самый экстравагантный пассажир — или пассажирка — решился бы выйти в город в короне.

— Не томи, Эдик, — сказал я. — Где плавала эта корона?

— Плавала… Данных об этом очень мало. Ходит малоправдоподобная история про Гиену — пожалуй, самого крупного спекулянта валютой. Он же Евгений Радько.

— Процесс прошлого года? — сказал Ант. — Так, кажется? Он ведь приезжал и к нам, в Таллин, этот Гиена?

— Приезжал. По рассказам, Гиена через своих людей узнал, что корона Фаберже находится в Горьком, у местного доскаря Карунного. Гиена приехал в Горький опять же со своими людьми якобы для того, чтобы сбыть Карунному несколько икон. Во время переговоров Гиене была показана знаменитая корона. Он предложил за нее Карунному сто тысяч рублей. Карунный сказал, что этого мало. Торг ни к чему не привел, и корона осталась у прежнего владельца. Но, как рассказывают, Гиена во время осмотра подменил корону, подложив вместо нее искусно сделанный фуфель. Узнав об этом через некоторое время, Карунный со своими людьми приехал в Москву и предъявил Гиене ультиматум. Так или иначе, Карунный был убит, а Гиена, в том числе и в связи с этим убийством, взят. Однако следов этой короны так и не нашлось, и на процессе она не фигурировала. Дальнейшие следы как оригинала, так и фуфеля, если он был, затерялись.

— Ты видел это? — Я протянул Ефимцеву записную книжку.

— Да. — Эдик перелистал страницы. — Записная книжка убитого Горбачева. Не то слово — видел. А убил на изучение этих записей весь вчерашний вечер. Всю эту книжку я рассортировал и разделил на части. Вот, гляньте. — Он протянул мне и Анту фотокопию.

— И что? — Ант рассматривал глянцевый лист с перефотографированными страницами. — Что-нибудь выудил?

— Ничего. Много номеров, записей, но, если быть честным, ничего интересного среди них нет. Горбачев был мелкой сошкой. Так себе спекулянтишка.

Я вгляделся в фотокопию. Записи, которые можно найти в обычной записной книжке, Эдик разбил на разделы и аккуратно рассортировал в несколько столбцов. В общем, это были обычные имена и фамилии, номера телефонов и адреса, изредка названия учреждений. Конечно, все их не запомнить. «Сберкасса». «Бармен Серг.». «Гор. отдел сбыта». Почти на каждой страничке — несколько женских имен. «Вета». «Хельга С». «Линда (бел. танц. в Кунг.)». Таких расшифровок-сокращений было много, после одной, например, «Катя», в скобках было написано «с веснушками». Все эти описи Эдик разбил на три части, заглавие их: «местные», «иногородние» и «неопознанные». В этом позднем разделе я насчитал всего семь записей.

— Пока я проверил только часть записей и, естественно, сверил все со своей картотекой, — сказал Эдик. — Интересовали меня в первую очередь только возможные связи Горбачева с крупными валютчиками. Их нет, увы. Одна мелкота.

Насчет мелкоты Эдик прав. Нас должны интересовать только возможные связи Горбачева с крупняком. Вряд ли мелкий спекулянт или кто-то связанный с ним начнет палить из снайперской винтовки с глушителем.

— А может быть, через мелкоту можно выйти на крупных? — поинтересовался Ант.

— Ну, знаешь, таким методом можно пристегнуть к этой книжке целое адресное бюро.

Я подумал. Да, если уж основываться на этих записях, то надо исходить только из того, что есть в книжке. Так сказать, из общего характера записей. И не фантазировать.

— Так-таки ничего нет? — сказал я. — А неопознанные?

— Неопознанные, увы, не обещают ничего интересного. Хотя. — Эдик открыл лист, видимо уже хорошо ему знакомый. — Вот, смотри. Интерес, думаю, может представлять одна запись. Семизначный номер телефона. Двести четырнадцать — пять четыре — одиннадцать. Под ним имя и отчество: Вениамин Михайлович. Конечно, Вениаминов Михайловичей немало на белом свете. Но, понимаешь, в общем контексте книжки такого пижона, как Горбачев, это подчеркнуто уважительная запись. Думаю — она может говорить о какой-то серьезной, солидной связи. Единственное, пока неясно, какого города это телефон: московский, ленинградский, киевский?

— Выяснить это не так сложно, — сказал Ант.

— Не спорю. Выяснить фамилию абонента — да. Но кто он и каким был характер его связей с Горбачевым, посложнее.