— Сколько же вы там пробыли?

— Не помню. Дня три-четыре.

Музыка кончилась. Мы с Эвикой вернулись к столику. Да, и этот номер оказался пустым. Ясно, присутствие машины № 28–11 ЭСТ в пансионате «Олень» в день налета и накануне могут подтвердить несколько десятков свидетелей.

За передним стеклом нашей оперативной «Нивы» хорошо видна часть старого Таллина. Мы с Антом сидим в машине, наблюдая привычное дневное оживление на углу улицы Виру и Ратушной площади, и ждем шефа. Мне кажется, ждем зря, потому что, если бы не шеф, который хочет лично все осмотреть и проверить, мы бы вдвоем с Антом давно были на полпути к Ярве. Примерно полчаса назад мне позвонил начальник ярвеского РОВД капитан Туйк и сообщил, что сегодня рано утром из детского оздоровительного лагеря ярвеской райкооперации угнали «москвич-пикап», а днем этот пикап был найден в полукилометре от лагеря. Лагерь этот сейчас стоит пустой, живут там только сторож и иногда два-три сотрудника.

Я наблюдаю за улицей. Ант от нечего делать достает из кармана и рассматривает фотографию Галченкова, наверное, в тысячный раз. Подумав, ставит ее перед собой, прислонив к лобовому стеклу. Это лицо — невысокий лоб, близко посаженные глаза и особенно складывающиеся в характерную асимметричную гримасу узкие губы — я изучил наизусть. Анту же, как мне кажется, это лицо давно уже просто снится во всех снах.

— Что, пусто? — спрашиваю я. Без всяких пояснений понятно: эти мои слова относятся к «колпаку» над Галченковым.

Ант пожимает плечами. Жест этот ясен без слов — «пустой номер».

— Сочувствую. У меня, знаешь, не лучше.

Мы снова молчим. Думаю о Валентиныче. Считается, что, отдав нам серые «жигули» и Галченкова, Сторожев берет на себя поиски «младшего лейтенанта». Человека в очках и шлеме, словесный портрет которого по показаниям свидетелей подобрать так и не удалось. Но шеф, по-моему, больше занимается сейчас изучением накладных продбазы номер 18 и склада, где был начальником Горбачев. И всем, что с этим связано, главным образом разговорами с сотрудниками Горбачева по складу и базе. Думаю еще и о том, что косвенно поиски «младшего лейтенанта» связаны с поисками источника сигнала о выезде из таможни госбанковского рафика. Дать такой сигнал не так просто: для этого надо долгое время незаметно и, главное, скрытно наблюдать за таможней. И все-таки никак не лезет в этот вариант кто-то из пятерки Ленциус — Кырвиттас — Северцев — Инчутин — Кряквин. Даже если допустить такую дикую мысль, что кто-то из этих людей пошел на нарушение закона, никто из них ну просто никак не мог бы согласиться на роль «шестерки» при Пахане. Этой пятеркой занималась целая группа. Велись исследования документов, послужных списков, характеристик, да и просто человеческих характеров. Подозрение об участии кого-то из этих людей в незаконном провозе валюты и ограблении сейчас снято. Да и какой смысл диспетчеру порта, начальнику портовой радиостанции, старшему карантинному врачу, начальнику таможни, смотрителю портового маяка — какой им смысл участвовать в сомнительной валютной махинации? И уж тем более в масштабно проведенном ограблении.

Конечно, центром, мозгом и организатором всей акции, верней всего, следует считать Пахана. Сейчас, мне кажется, он ушел. Определенно ушел, потому что все при нем — и колье, и деньги. Тут же я начинаю успокаивать себя: если быть честным, просочиться сквозь кольцо ему трудно. Еще отсидеться где-нибудь — да. Но просочиться… Дороги перекрыты скрытыми засадами, предупреждены посты ГАИ, бригады поездов, даже кондукторы автобусов. И все-таки есть такая штука, как изощренность и везение. И еще одна штука — лес. Лес — слабое место во всей цепи. Я это отлично знаю. Правда, часть леса держат под контролем пограничники. Но ясно, что поисковые группы не всесильны. Лес есть лес. Уйти в него, скрыться трудно, но можно.

Наконец впереди, метрах в сорока, на тротуаре среди прохожих вижу Сторожева. Шеф спешит, поэтому я тут же включаю мотор. Ант перемещается на заднее сиденье. Сторожев садится, кивает мне — и я разворачиваюсь, чтобы скорей вывести машину из лабиринта старой части города, к магистрали на Ярве.

— Что Сяйск и Кульчицкий? — спрашивает Сторожев, пока мы петляем по узким улочкам, в некоторых из которых и машина проезжает с трудом.

— По показаниям Сильвии Кооре и соседей, «жигули» Кульчицкого стояли три дня подряд у ее дома. — Я слежу за дорогой. Кажется, последний закоулок — и мы на магистрали. — С Сяйском еще проще. Взяты показания шести свидетелей, видевших машину в пансионате «Олень».

— Угу. — Сторожев поворачивается к Анту.

— У меня все так же, Сергей Валентиныч. — Ант отворачивается к окну, по-моему, чтобы скрыть раздражение. — Пока подозрительных действий и контактов нет, а там посмотрим.

Сторожев снова смотрит вперед, и мы, все трое, замолкаем — теперь уже надолго. Наконец-то. За окнами машины с двух сторон начинается ярвеский массив. Сначала подлесок. Первые ели. Кусты, заросли жимолости, молодые сосны. Все гуще, гуще. Скоро лес обступает шоссе наглухо — мы едем как будто в коридоре. Ельник, сосняк, изредка березы и осины. Густой запах осеннего бора. Запах грибов, гнилых листьев, мокрых ветвей. Мелькнул указатель: «Ярве — 5 км». А еще через минуту слева показалось море.

Ярве, или Ярве-линн, стоял на небольшой возвышенности. Возвышенность была покрыта подлеском, и улицы, которых всего было не больше пяти, шли от центра вниз, постепенно теряясь в совсем уже глухом лесу. Отделение милиции помещалось на центральной площади и занимало часть здания райисполкома, единственного четырехэтажного дома в Ярве.

Может быть, небольшие размеры комнаты еще больше подчеркивала необычная полнота начальника ярвеского РОВД капитана Туйка. Но характер капитана не соответствовал его внешности. Взгляд был твердым, ясным, в голосе слышалась незаурядная воля.

— Заявление сторожа лагеря Бондарева об угоне лагерной машины поступило к нам сегодня в десять пятнадцать утра. По телефону. — Туйк улыбнулся. — Если уж быть точным — в десять двенадцать. Мы… давно ориентированы на Корчёнова. Но предполагать, что каждый угон связан с ним? Поэтому, приняв заявление Бондарева, я решил опергруппу на место происшествия не высылать.

А ограничиться сообщением на погранзаставу, постам ГАИ и ориентировкой с указанием номера и примет пропавшей машины. Ну и оказался прав. Машина найдена. Может, вообще кто-то подшутил.

— Вы не попробуете вспомнить, как именно выглядело заявление Бондарева? Утром? — спросил Сторожев.

— Ну… — Туйк прищурился. — Звонит — проснулся около семи, пошел к центральной даче, а машины нет.

Сторожев покосился, но мы с Антом поняли все и без этого движения. Если Бондарев обнаружил пропажу машины в семь, то почему он не позвонил сразу, а только в начале одиннадцатого?

Может быть, Бондарев действительно не имеет понятия о Корчёнове? Пахан не стал бы оставлять свидетелей и сообщников. А ведь любопытный люфт в три-четыре часа. Между семью и десятью утра — обнаружением пропажи и сообщением об угоне. Та же история, что с машиной Галченкова. Почему фургон «Хлеб» почти сутки гулял на свободе и никто не знал, что его угнали? Или Галченков вплотную связан с Паханом, что вряд ли, или это какая-то уловка. В любом случае надо ехать в лагерь. Причем как можно скорей.

Впереди, в высоких соснах, стоящих над дорогой до самого горизонта, виднелся узкий просвет. На развилке я остановил машину. Где-то рядом шумело море.

— Карту… — Сторожев обернулся.

Ант протянул карту. Сторожев развернул ее на коленях.

— Вот места, где видели машину. — Карандаш Анта, наметив точку, где находился лагерь райкооперации, пополз в другой конец карты. — Хутор Вяйкетамм. А вот Ульва. Тут края более населенные. Затеряться, уехать общественным транспортом — все это здесь легче.

Сторожев сложил карту. Мы посмотрели вперед.

— Я знаю эту развилку, — сказал Ант. — Если ехать направо, по грунтовой, обойдется километра на четыре короче. Только надо сходить посмотреть, не затопило ли там въезд. Сходить?

— Давай.

Ант ушел в сторону просеки. Мы со Сторожевым вышли из машины. Подошли к морю. Остановились почти у самого обрыва, но так, чтобы оставаться при этом незамеченными. Штормило. Внизу, метрах в двадцати под нами, на нагромождения валунов мощно и лениво набегали волны. Я хорошо знал именно эту часть побережья и сейчас вдруг подумал: а ведь «царапина карандаша» где-то близко.

— Знаете, Сергей Валентиныч, мне кажется, эта самая точка где-то здесь.

— В смысле царапина?

— Да.

— Ну, на карте точка занимает гораздо больше места. — Сторожев медленно переместился к самому обрыву. Мы молчали, наблюдая за прибоем. — Что у тебя… подозрительных машин больше нет?

— Угум, — промычал я. — Пока безрезультатно.

Огромная волна упала на валуны и рассыпалась, так что брызги, кажется, чуть ли не долетели сюда.

— Где-то здесь вполне может быть Пахан, — сказал вдруг Сторожев. — Где-то затаился. Сидит. Обложен… А мы не можем его взять.

— В чем его сила — не понимаю, — ответил я. — Ведь мы же тоже не последние дураки, Сергей Валентиныч? Ведь не последние же?

— Деньги, Володя. Деньги. Деньги придают ему силу, вот в чем все дело. На время даже он сильней нас с тобой. Деньги… подминают. Желание их сберечь становится всем. Манией. Наваждением.

Я ничего не ответил. В общем, Валентиныч все сказал точно.

— Пошли?

Мы вернулись к машине. Ант уже ждал нас.

— Можно ехать. Есть вода, но терпимо.

Мы въехали в лес и двинулись по просеке. Но не проехали и ста метров, как вдруг я — кажется, одновременно с Валентинычем — увидел мелькнувшую впереди на дороге тень. Человек. Я резко притормозил. Сторожев одним незаметным движением достал пистолет. Налет? Если налет, то место выбрано идеально. Мы вот-вот завязнем.

— Кажется, двое, — сказал Ант.

Я уже держал пистолет, ожидая нападения слева. В зеркало мне было видно, что Ант со своим «макаровым» прикрыл тыл. Их может быть и больше чем двое. Просто мы заметили только двоих. Но если их двое — это как раз столько, сколько было на Ранаконатэе. Теперь я отчетливо видел: оба в форме пограничников и держат автоматы на изготовку.

— Тихо вперед, — сказал Сторожев. Я двинул машину вперед, продолжая страховать свой сектор. Валентиныч решил вызвать огонь на себя. Правильно.

— Ант, держишь левую сторону и тыл. Володя, после остановки подключаешься к Анту. В случае чего ложись, — подняв пистолет к животу, тихо добавил Сторожев. Крикнул: — Мы — сотрудники оперативного отдела погранрайона! Я — майор Сторожев.

Дуло автомата одного из пограничников застыло. Если оттуда сейчас вырвется пламя — это налетчики. И мне нужно будет падать и открывать огонь самому. Если же это погранпатруль — человек на просеке должен после слов Сторожева спросить пароль.

— Не двигаться, не выходить из машины! — крикнул стоявший чуть ближе. — Погранпатруль! Машина окружена! При малейшем неосторожном движении открываем огонь!

— Не двигайтесь, — сказал Сторожев. Мы сидели неподвижно. Ближний, с погонами старшего сержанта, подошел к машине.

— Кто такие?

— Пароль «Район», — сказал Сторожев. — Предъявите патрульный знак. — Он достал и развернул удостоверение.

— И «Область». Извините. — Старший патруля взял под козырек и показал патрульный знак. — Поисковая группа в составе старшего сержанта Левченко и рядового Рычкова ведет патрулирование квадратов пятьдесят — пятьдесят один!

— Давно патрулируете?

— Часа два.

— Что-нибудь было?

— Да нет… Тут места нам знакомые, товарищ майор. Поиск ведем нацеленно.

— Продолжайте поиск. — Сторожев помедлил. — Да… как тут проехать-то получше? В лагерь райкооперации?

— В лагерь райкооперации? Придется по этой же просеке, товарищ майор. — Левченко повесил автомат на плечо и махнул рукой. — Так… километра два будет грязь. А дальше, на открытую когда выедете, там уже подсохло.

Деревянные ворота лагеря были чуть приоткрыты. Я остановил машину. Сторожев показал Анту — остаешься здесь. Мы вышли. Прошли в щель ворот на территорию лагеря, двинулись по главной аллее. В конце забора, отделяющего лагерь от леса, выглянуло низкое строение из силикатного кирпича. Мы подошли вплотную. Сторожев резко постучал о косяк.

— Хозяева здесь? Эй!

Через некоторое время дверь открылась, выглянул человек лет пятидесяти, маленького роста, с взъерошенными пшеничными волосами, явно «принявший». От него слышался легкий запах спиртного.

— Нам бы Бондарева, — сказал Сторожев.

— Я Бондарев. Вы что… из милиции?

— Почти. — Сторожев помедлил. — Кто находится в лагере, кроме вас?

— Завхоз наш, Сеппель. Ну и Леша Сивоконь, шофер. А что? Вы насчет машины, я все сказал.

— Слушайте, Бондарев. — Глаза Сторожева зло сузились. — Вы что? Вы отдаете себе отчет? Вы мне бросьте здесь ваньку валять!

Сторожев перешел на шепот. Я знал: для говоривших это было самым неприятным. Поколебавшись, Бондарев вышел на улицу, будто не хотел, чтобы хоть что-то из разговора было слышно в комнате.

— Бросьте, слышите, Бондарев? — Тон Сторожева стал спокойным. — Вы против кого идете? Не поняли. Подумайте. И поймите.

Было видно — Бондарев испугался. И не на шутку.

— Когда угнали машину? Время угона?

— Ну… в пять-шесть часов.

— А когда вы сообщили о пропаже? Я спрашиваю: когда?

— Ну… так я же не знал. Я думал, кто-то из наших.

— Почему вы так думали? На каком основании?

— Ну… А-а-а. — Бондарев махнул рукой. — Записку мне оставили. А, вот. — Бондарев полез в карман. Долго рылся там, наконец достал клочок бумажки, протянул Сторожеву.

Это был основательно помятый двойной листок — такие листки дают на почте. Листок был нелинованным, с рисунком в верхнем левом углу. Наверху, у центра, листок был неровно проколот. Ниже ровным, даже аккуратным, почерком, карандашом с небольшим наклоном вправо было написано: «Извини, взял машину часа на два. Приеду днем». Ничего больше на листке не было.