Я

Дождавшись, когда все стали подниматься, собираясь расходиться, я объявил, что этот сбор был последним, и Христос рано утром, еще до восхода солнца, уйдет из города вместе с караваном, отправляющимся на север Иудеи. Все время, пока я это говорил, я не отрывал взгляда от глаз Христа. Он молчал, на его губах угадывалась чуть заметная улыбка.

Все недоуменно вполголоса загалдели.

— Как же так?

Это был Лазарь, не пропускавший ни один сбор. Последние два дня он приводил с собой старшего сына, смышленого парнишку лет четырнадцати. Подошел и Иона. Я хотел отделаться ничего не значащими словами, но меня опередил Христос.

— Так надо. Слово Божие должно быть донесено до всех. Но я еще вернусь. А пока вы не должны это Слово держать в себе. Вы уже услышали достаточно много и достаточно много запомнили. Рассказывайте другим, несите Слово всем. Помните главное: Бог вас всех любит. Любовь победит все, потому что Бог — это Любовь. Возлюбите врага своего. Возлюбите ближнего своего, как самого себя. Идите с миром. Идите с Богом. Несите всем благую весть.

Потом он подошел к каждому, каждого обнял и поцеловал.

Когда все разошлись, Христос, задумчиво глядя на тлеющие угли очага, сказал:

— Все исполняется, как было сказано. Конец пути уже близок.

— Чьего пути?

— Моего. Конец моего пути будет началом нового пути людей. Пути, на котором будет много страданий. Но — иного не дано.

— Ты так уверенно говоришь о конце своего пути. Ты знаешь, что с тобой будет?

— Примерно.

— А что будет со мной?

— Это будет решать другой.

— Кто??

— Тот, кто придет завтра.

— А кто придет завтра?

— Ты сам увидишь. Думаю, тебе можно завтра на работу не выходить. Да и вообще больше не ходить на поденщину. Завтра вечером твоя судьба изменится. И тебе к вечеру надо иметь ясный ум, не утомленный солнцем и мотыгой. Тебе завтра предстоит принимать решение, от которого будет зависеть твоя дальнейшая судьба.

— Но ты же говорил, что Бог избрал меня!

— Да, избрал. Но оставил тебе возможность свободного выбора.

— Между чем и чем?

— Между жуком, копающимся в навозе, и звездой, сгоревшей в ночном небе.

— Ты хочешь сказать, что я могу до конца жизни махать мотыгой, иссушая тело и душу?

— Можешь.

— Или могу просто погибнуть за твои идеи?

— Не мои.

* * *

… На следующий день я не пошел на работу. Мы сидели в хижине, не разводя огонь и даже не делая попыток приготовить пищу. За целый день мы не перекинулись ни единым словом. Христос временами чему-то улыбался, но эта улыбка была невеселой. Один раз мы встретились взглядами, и он слегка пожал плечами, как бы показывая, что теперь от нас ничего не зависит.

Наступил вечер. Тьма, как всегда, окутала город внезапно. Очаг мы так и не разжигали, лишь запалили небольшой фитиль. Молчали — говорить было не о чем. Хоть и ждали визитеров, но все равно для меня стук прозвучал неожиданно. Я открыл дверь. Но пороге стоял Матфей. Он поманил меня пальцем, и я вышел из хижины.

— Никого посторонних нет?

— Как договаривались.

— Хорошо. Подожди здесь.

Он канул в темноту. Через несколько минут послышались шаги, и Матфей вернулся в сопровождении высокого человека в глухом плаще с капюшоном. Я открыл дверь, пропуская вперед ночных визитеров, и вошел следом.

Человек в плаще сбросил капюшон, и в неверном свете фитиля я увидел довольно молодого мужчину с красивым лицом, обрамленным аккуратной черной бородкой и длинными волнистыми волосами. Его лицо показалось мне знакомым, хотя я мог поклясться, что никогда раньше его не видел. Высокий лоб, тонкий нос с нервными ноздрями, надменная посадка головы выдавали в нем человека благородного происхождения.

Матфей ткнул меня локтем и зашептал: «Это Иисус, сын царя иудейского!» Видя, что я никак не реагирую, он снова начал было мне объяснять. По-видимому, я должен был оказать какие-то знаки почтения. Но, во-первых, я не знал, что полагается в таких случаях делать, а, во-вторых, совсем был не склонен выказывать это почтение. С какой стати я должен уважать царский род, бывший таковым лишь по праву рождения, и ничего не делавший для улучшения участи своего народа.

— Оставь, Матфей! Сейчас не время и не место.

Странно, но, в отличие от облика, в голосе его не было и намека на надменность.

— Ты — Иуда. Ну, а я — Иисус. Так что давай знакомиться.

Он неожиданно улыбнулся, и остатки моей настороженности окончательно исчезли.

— Ну, давай показывай своего постояльца. Как ты понимаешь, именно из-за него я здесь.

Он повернулся к лавке, где сидел Христос.

— Так вот ты каков, сын Божий…

Неожиданно воздух вокруг Христа вздрогнул, заструился, и знакомое мне голубое сияние окутало всю его фигуру. Матфей что-то испуганно пискнул и сполз по стене на подогнувшихся ногах. Иисус, однако же, не подал и виду, что удивлен или хотя бы озадачен, его красивое лицо оставалось невозмутимым. Христос смотрел на Иисуса, не отрываясь, и сияние вокруг него разгоралось все ярче. Сколько прошло времени, я не знаю, все же, наверно, не более двух-трех минут, но сияние вдруг погасло сразу, словно его и не было.

Иисус обернулся ко мне.

— Иуда, будь добр, забирай Матфея, и побудьте на улице. Мне надо поговорить с чужеземцем.

ОН

Я впервые мог наблюдать исходящее от меня сияние. Теперь оно шло не только от лица, но и от тела. Это могло означать только одно: передо мной стоял тот человек, что станет проводником нового Учения, новой Веры. Те, что приходили сюда до этого, могли, каждый в своем тесном кругу, проповедовать новые идеи и распространять их. Но они не могли поддерживать целостность Учения, неизбежно искажая его в силу своего собственного индивидуального восприятия. И тогда Учение распадется на отдельные направления, на секты и ереси — и неизбежно погибнет.

Нужно было объединяющее начало, нужен был человек с недюжинными способностями, имеющий силу и влияние, способный наполнить Учение практическими делами. Сам я в этой роли выступить не мог, ибо, по прошествии стольких лет, действительно стал чужеземцем, то есть тем, кто является чужим по определению, кто уже не может в полной мере понять подводные течения своего народа и увидеть те движущие силы, что способны впитать в себя новое Учение, дать ему взрасти и укрепиться, соединить его с чаяниями не только своего народа, но и других народов.

И вот именно такой человек, способный все это сделать, стоял сейчас передо мной. Я еще раз подивился мудрости Провидения, ибо узнал его с первого мгновения нашей встречи. Прошло много лет: он повзрослел, я изменился. Узнал ли он меня? Скорее всего, нет. Но это уже было неважно.

— Садись, Иисус. Разговор у нас, как я понимаю, будет долгим. Что ты хочешь знать?

— Все.

— Я не спрашиваю, для чего тебе это надо. Я просто расскажу о том, что мне поведал Отец мой Небесный.

— Я слушаю тебя, Божий сын.

— Слушать мало. Надо открыть сердце. И тогда наша беседа может занять, от силы, час-два. А может занять и несколько дней. А может длиться бесконечно.

— Я готов открыть сердце… А что это за голубое сияние, что исходило от тебя? Я изучал герметические науки, но такого не встречал.

— Это знак. Знак Божьей Воли. Знак того, что нас соединила одна задача, одна цель. Меня, тебя и Иуду. Будут еще несколько человек, но ты их выберешь сам. А теперь — слушай.

ОН2

Иуда с Матфеем уже потеряли счет времени, созвездия ощутимо ушли со своих привычных вечерних мест. По всем признакам, скоро уже начнет светать. Скрипнула дверь, и они услышали негромкий голос:

— Входите…

Фитиль давно погас, и Иуда захлопотал у очага, разжигая огонь.

— Иуда, нам пора идти. Христос пойдет с нами. Надо, чтобы версия об его отъезде подтвердилась. Его не должны больше у тебя видеть. Он поживет пока в надежном месте, где мы продолжим наши беседы. Ты на поденщину можешь больше не ходить. Вот тебе деньги на еду. Также купишь себе одежду получше. Соседям скажи, что ты скоро уезжаешь. Все, что можешь, продай. Лачугу тоже. Где-то через неделю, может, больше, Матфей придет за тобой — я пока подыщу тебе другое жилище в той части города, где тебя никто не знает.

— Я больше не увижу Христа?

— Отчего же? Увидишь. Просто для того, чтобы создать новую веру, нужно некоторое время на подготовку.

— Разве веру можно создать? Ведь Христос дал нам учение, которому можно либо следовать, либо не следовать. Тому, что он говорит, можно либо верить, либо не верить — все зависит от каждого конкретного человека.

— И будет тогда каждый сидеть у своего очага и мирно мечтать о вечной жизни. А в настоящей жизни ничего не сдвинется — и римляне будут по-прежнему править нами.

— А ты, что же, хочешь объявить им войну? И посредством чего: учения Христа, которое говорит о мире?

— Да, именно посредством учения, говорящего о мире. Вооруженная борьба с римлянами бессмысленна: их военная мощь такова, что они могут истребить весь наш народ, даже если все мы как один поднимемся на борьбу. Такого врага можно победить лишь изнутри, сломав его сердцевину, сделав его слабым и безвольным. И мы это сделаем, дав ему религию мира и добра. Конечно, это произойдет не в одночасье… Но мы подождем для того, чтобы наша победа стала полной и безоговорочной.

— Ты думаешь, римляне примут эту религию? Станут верить в единого Бога, в вечную жизнь и любовь?

— Станут. Потому что вечную жизнь хотят иметь все. Не бояться смерти, знать, что ты не заканчиваешься слабым телом, сгнившим в земле на потеху червям — это не просто заманчиво. Это — неотразимо. И дать это может лишь единый добрый и любящий Бог, а не свора кровожадных и злобных божков, питающихся кровью невинных младенцев.

— Да, это красиво и заманчиво, но это только лишь слова. Люди потребуют доказательств.

— Мы им дадим эти доказательства. Верно, Христос?

Чужеземец долго молчал, потом, глубоко вздохнув, подтвердил:

— Да, дадим… Но вам надо торопиться. Мой мозг уже плохо выдерживает такое напряжение: человек слаб, его возможности ограничены. И я — не исключение. А в конце моего пути мне надо быть в здравом уме и твердом рассудке. Божий сын не может быть сумасшедшим.

— Поэтому мы и забираем тебя с собой. Неделя мне понадобится для бесед — я должен знать все, что знаешь ты.

— Не боишься, что твой мозг тоже не выдержит?

— Не боюсь. Ведь я — всего лишь передаточное звено, орудие Божьего промысла, а ты — его Откровение. Его истины вырезаны скрижалями прямо в тебе, а у меня живут лишь в памяти.

Иуда непонимающе посмотрел на них обоих.

— О чем это вы?

— Не сейчас. Потом я тебе все расскажу…. А пока вот о чем я хотел с тобой поговорить… Матфей годен как распорядитель, счетчик — он скрупулезен, он педант. Может быть летописцем. Он прекрасно знает свой потолок и на лишнее не претендует. За что я его и ценю. Сейчас же мне нужен помощник. Человек, на которого я могу не только положиться, но и тот, кто может посоветовать, помогать в реализации планов. Решительный, способный проявить, где надо, жесткость, способный на поступки во имя цели. Поступки, иногда не совместимые с общепринятыми догмами. В моем ближайшем окружении таких людей нет. Ты единственный, кто способен стать моим помощником… Впрочем, ты можешь отказаться…

— И закончить свою жизнь навозным жуком, как сказал Христос?

— Да.

— Я не буду отказываться.

— Хорошо, я не сомневался в твоем ответе. Жди. Как я уже сказал, Матфей придет за тобой… Да, вот еще что… Чтобы развеять твои последние сомнения, я хочу тебе кое-что показать.

Он подошел к столу, снял немного нагара с фитиля и слегка провел пальцем под глазами. Потом сел на лавку рядом с Христом, взлохматил волосы и втянул щеки, от чего резко обозначились скулы.

Перед Иудой сидели два чрезвычайно похожих человека. Наверно, при солнечном свете сходство значительно бы уменьшилось, но в тусклых бликах очага эффект был потрясающим.

— Не может быть!

— Вот тебе и еще Божий знак!

— Но как ты мог об этом знать?

— Я и не знал. Христос сказал. Когда мы сидели и разговаривали, он вдруг замолчал, закрыл глаза, а потом заявил, что Бог специально сделал нас похожими. Я решил это проверить. Оказалось, это действительно так. Теперь и ты убедился…. Ну, все, пора идти, а то скоро рассветет.

Христос выходил последним. Возле Иуды он остановился, взял его за плечи и несколько мгновений смотрел прямо в глаза. В его глазах Иуда увидел боль и страдание, печаль и покорность судьбе, жалость и любовь.