Я увидел его на пути к городским воротам, когда багровое солнце тяжело и медленно опускалось за горизонт, с трудом пробиваясь через густые клубы пыли, поднятой сотнями босых ног. С близлежащих полей торопились поденщики, спеша укрыться за стенами города: с последним солнечным лучом ворота наглухо запирались, отдавая окрестности на всю ночь во владение многочисленным разбойничьим шайкам. Откуда они появлялись и где проводили светлое время суток, мало кто знал, словно бы сама ночь порождала эти грязные и оборванные привидения с жутким блеском немигающих глаз, с бесшумной поступью, удавками и острыми как бритва ножами. Для не успевших укрыться в городе было очень мало шансов встретить новый день. Городская стража, вооруженная до зубов, со смоляными факелами, оставалась глуха к мольбам и стенаниям несчастных. Впрочем, очень скоро все стихало, если даже нож не сразу вершил свое дело, то уже мгновение спустя лишь затихающий предсмертный хрип возвещал о том, что еще один бедолага закончил расчеты с этой тяжелой, выматывающей все жилы и вытягивающей все соки, но все же жизнью.
Так же, как и все, я сражался с жизнью, с голодом, с отчаянием, сознавая, что проигрываю, что каждый прожитый день приближает меня к окончательному поражению. Но я был еще достаточно молод, еще не растратил энергию и силы и чувствовал, что нарастающий в глубине души бунт все равно рано или поздно вырвется наружу. Куда меня заведет мой бунт, нетрудно было догадаться. Не я первый — не я последний.
Шансов у меня практически не было. И все же я не собирался до конца жизни гнуть спину на полях, ощущая, как с каждым днем уходит сила из мускулов, а кожа ссыхается и дрябнет, как все труднее и труднее брать в руки мотыгу, терять и терять интерес к происходящему, постепенно превращаясь в тупое и бессловесное животное — одна мысль об этом приводила меня в неистовство, и только годами выработанная привычка заставляла сдерживаться и загонять вглубь эмоции. Но, видимо, не всегда это получалось у меня, потому что временами кто-нибудь из работавших по соседству, встретившись со мной случайно взглядом, вдруг в испуге отшатывался, в его глазах мелькало что-то похожее на ужас, и он отодвигался от меня на шаг или два, а то и вообще старался уйти на другую делянку.
И все же я не бросал работу. Наверное, я еще не до конца отчаялся, не дошел до критической точки — или во мне жило подспудное чувство того, что мое время еще не пришло.
Вот и сейчас я возвращался домой в свою темную и убогую каморку, где меня никто не ждал. Родители мои, измотанные непосильным трудом, тихо ушли из жизни друг за другом несколько лет назад. Братьев и сестер у меня не было, да и вообще не было никакой родни. Моя мать, пока была жива, хотела, чтобы я женился — тогда ей была бы хоть какая-то помощь. Не знаю почему, но я этому постоянно противился, каждый раз находя какие-то отговорки. Отец не настаивал, по-моему, начиная с момента моего рождения, он просто-напросто тихо умирал, и ему не было никакого дела ни до меня, ни до кого бы то ни было.
Наверное, во мне постоянно жило ощущение грядущих событий, настолько важных, что я не мог привязывать себя к этой жизни. Я постоянно боялся, что появится кроха, беспомощное, малое существо — и я буду виновником его настоящих и будущих страданий. Сначала это чувство не было так четко оформлено — я просто знал, что я не имею права на детей. Позднее это сформировалось в боязнь, боязнь женщины, боязнь интимной близости и далее — в отвращение. Конечно, я понимал, что здесь что-то не так, но годы добровольного затворничества делали свое дело: в конце концов, я научился не думать о женщинах — и даже лунные ночи, заставляя бурлить кровь, не могли сломить мое естество.
Итак, я возвращался домой. Привычный маршрут, привычные лица.
Возможно, я прошел бы мимо. Но меня остановил взгляд. Вбирающий в себя без остатка — и выталкивающий наружу, забирающий твою боль — и выплескивающий ее обратно, знающий все — и растерянный от незнания, ударяющий молнией — и ласкающий, знающий — и не знающий, земной — и не земной. Взгляд сумасшедшего среди привычного мира — и взгляд единственного нормального в окружающем ненормальном мире.
Вопреки своей воле я остановился — и в то же мгновение взгляд потух.
Его обладатель, сидящий на обочине дороги, опять смотрел в землю перед собой. Лохмотья, костлявые плечи, худые колени. — И сбитые в кровь ступни ног, покрытые толстой коркой грязи.
Он снова поднял глаза — долгие-долгие мгновения я окунался в их мерцающую глубину — и мимо меня проносились целые вселенные, рождаясь и умирая, рождаясь и умирая. Он определенно был сумасшедшим.
Задерживаться было нельзя: ведь солнце уже коснулось краем гряды дальних гор.
— Пошли, чужеземец, скоро здесь будет ночь.
Я протянул руку, помедлив секунду-другую, он ее принял и попытался встать, но тут же с чуть слышным стоном снова опустился на землю. Я подхватил его подмышки, поставил на ноги.
— Держись за меня.
Несколько минут мы постояли, а потом медленно двинулись по дороге. Я не мог тащить на себе в открытую чужеземца, чтобы не привлекать внимание. Я и так слыл человеком со странностями, достаточно нелюдимым и непонятным. Как-то даже услышал в свой адрес: «А в кого еще Иуда мог уродиться — отец его тоже был не от мира сего».
Поэтому проявленное участие к незнакомому человеку, бродяге на вид, не сулило ничего, кроме нездорового любопытства, и разного рода сплетен и домыслов.
Я просто шагал рядом, стараясь незаметно поддерживать чужеземца под плечо. Тот шагал, но — медленно, с трудом переставляя ноги. Неудивительно, что нас непрестанно обгоняли, и вскоре мы оказались в хвосте бредущей толпы, задыхаясь в клубах пыли.
И вот мы — последние, и расстояние все увеличивается, мы отстаем все больше и больше. Мне стало окончательно ясно, что в город мы до темноты войти не успеем.
У нас был лишь один шанс пережить эту ночь.
— Стой, чужеземец. Я не знаю, понимаешь ли ты мою речь, но очень надеюсь, что понимаешь. Наступает ночь, и нам надо укрыться, если мы хотим дожить до рассвета. Поэтому делай беспрекословно все, что я тебе скажу. Ты понял?
Он ничего не ответил, выражение глаз не изменилось, но мне показалось, что мои слова дошли до него.
— А сейчас мы некоторое время будем передвигаться немного другим способом. Тебе придется потерпеть.
С этими словами я перекинул его через плечо, как куль, благо веса в нем было совсем ничего, и побежал в сторону от дороги. Как-то отец, когда еще был жив, показал мне на склоне небольшой возвышенности сеть земляных нор, где находили себе временный приют отверженные всех мастей. В основном там, конечно, обитали разбойники и те, кто, потеряв по каким-либо причинам кров, примыкали к ним, либо селились рядом, составляя самую низшую прослойку, используемую для разных работ. Это были настоящие парии, рядом с которыми побрезговали бы сесть даже городские нищие.
Жизнь в земляных норах начиналась лишь после захода солнца — сейчас все еще спали. Надо было успеть найти свободную нору и укрыться в ней, пока обитатели поселения не стали еще выползать наружу.
Я знал, что часть нор всегда остается свободной для размещения постоянно прибывающего пополнения. Ряд нор регулярно освобождалась: смертность среди их обитателей была крайне высокой, поскольку жизнь в этих местах вообще не ценилась.
Все вновь прибывшие должны были в обязательном порядке пройти нечто подобное регистрации и получить разрешение от старшего по поселению, в роли которого обычно оказывался самый решительный, умный и отчаянный головорез, который доказывал свое право на командование наиболее простым способом, подавляя силой всех конкурентов, пока не появлялся другой, еще более жестокий и беспощадный. Решение о том, принять в общность вновь прибывшего или не принять, большей частью основывалось на том, насколько ему понравился или не понравился новичок. Этим же критерием определялось и место в иерархии. Не согласному с местом предоставлялось право силой доказать, что он достоин лучшего. Правда, этим правом пользовались крайне редко. Того, кто имел несчастье сразу вызвать сильную антипатию вожака, могли убить прямо на месте.
Самовольно же вселившегося в нору смерть ожидала немедленная и неминучая.
Я обо всем этом знал, но это было единственное место, где мы могли попытаться пережить ночь.
Пустую нору я отыскал довольно быстро. Правда, было неясно, насколько она просторна, и вместимся ли мы там вдвоем. Однако времени на выяснение этого уже не было, и я показал чужеземцу, чтобы он вползал внутрь, одновременно приложив палец к губам и красноречиво проведя ребром ладони по шее.
Он опять ничего не ответил, но покорно полез в нору. С запоздалым сожалением: «И какого черта я во все это ввязался?» — я протиснулся вслед за ним. Нора была небольшая, и мы с трудом в ней поместились.
Мы лежали лицом к лицу. Неожиданно я обратил внимание, что его лицо в темноте как-то странно светится. Едва заметное голубоватое мертвенное сияние исходило от его впалых щек, высокого лба, хрящеватого носа, пробиваясь сквозь корку многодневной грязи. Он лежал с закрытыми глазами, но, казалось, даже через веки пробивался этот холодный свет. Мне стало не по себе, я попытался немного отодвинуться.
Он открыл глаза, и я до боли сцепил зубы, стараясь не издать ни звука — его глаза полыхали тем же светом, только более ярким и пронзительным.
Наверно, я все-таки что-то пробормотал, потому что он опять закрыл глаза, и сияние исчезло, как бы втянулось внутрь лица.
Больше всего мне хотелось выскочить из норы и бежать куда глаза глядят. Что было страшнее: удавки и ножи снаружи, или этот пугающий чужеземец здесь, внутри — трудно сказать. Однако он больше не открывал глаз, сияние не появлялось, и я успокоился. Все-таки опасность снаружи была намного реальнее.
Голубой свет, струящийся временами от моего лица, был, в прямом и переносном смысле, подарком небес.
Восьмой год моего пребывания в далеком тибетском монастыре подходил к концу. Та неведомая сила, что сорвала меня в пятнадцатилетнем возрасте из родных мест и заставила исколесить неисчислимое количество земель, стран и народов, казалось, оставила меня в покое. Моя душа жила в мире и согласии с окружающим. Передо мной открывались все новые и новые просторы. Мир людей с их мелкими страстями, с их пороками, грязью и бессмысленностью остался далеко позади, его очертания все более и более стирались из моей памяти.
И вот все круто переменилось. Это произошло вечером во время моей очередной медитации. Как рассказывали позже очевидцы, чистое и безоблачное небо (впрочем, в горах это бывает) прорезала яркая ослепительная стрела. Молния ударила в камень, у основания которого я сидел. Вспыхнуло голубое сияние, которое охватило и камень, и меня.
Когда монахи подняли меня, я не подавал признаков жизни, сердце не билось. В Тибете в таких случаях не спешат с погребением. Меня оставили лежать в келье. На третий день я пришел в себя.
Но, когда я вышел из кельи, первый же встреченный мною монах поспешил уйти прочь. Во дворе скоро собрались почти все обитатели монастыря.
Пришел и настоятель. Он долго и внимательно смотрел на меня, потом велел всем разойтись. Ушел и сам. Остался лишь мой Учитель.
— От тебя исходит тот же свет, что и от молнии, ударившей в камень. Это знак, что ты выбран небесами.
— Выбран? Для чего?
— Об этом тебе небеса сами скажут. Научись лишь понимать их язык.
— Как?
— Этого я не знаю. С этого момента я больше не являюсь твоим учителем.
— Почему?
— По той же причине. Никто не имеет права учить того, кого выбрали небеса.
— Скажи хотя бы, что я должен теперь делать?
— Ждать… Сходи посмотри на камень — там остался знак. Думаю, это тот самый знак, который не только определит твою судьбу, но и пути мира.
На той стороне камня, возле которой я сидел, медитируя три дня назад, был выплавлен крест размером чуть более человеческой фигуры. Я подошел ближе, протянул руку и коснулся изображения. В тот же миг крест засветился тем же голубоватым светом.
— Убедился?
Я взглянул на Учителя. Он повернулся и неспешно пошел в сторону монастыря.
На следующий день свет, исходящий от моего лица, исчез. Две недели я продолжал ходить к камню. Я садился на свое место, пытался медитировать, но у меня ничего не получалось.
И вот наступил день, когда я проснулся с четким и ясным пониманием того, что сегодня я должен покинуть монастырь. Я зашел к Учителю, чтобы сказать ему об этом.
— Я ухожу.
— Знаю.
— Но пока я не знаю куда.
— На свою родину.
— Почему?
— Только родина может с такой силой ждать своего сына.
— Спасибо, Учитель, за все. Сюда я уже больше не вернусь.
— Не вернешься. У тебя осталась в жизни лишь одна дорога, прямая, как стрела. При всем желании ты не сможешь с нее свернуть. Ты должен пройти ее до конца. Тебе понадобятся все твои силы и все твое мужество. Помни, ты — Воин, и ты обязан выполнить волю Небес, чего бы это тебе не стоило.
… Я не считал дни своего пути. Я просто шел на запад. Я не выбирал направление своего движения, меня вела все та же неведомая сила. То странное голубоватое сияние, что отметило меня в монастыре, больше никак себя не проявляло — об этом я мог судить по поведению встречавшихся на пути людей. Я ничем не привлекал их внимания.
И вот только здесь, в этой земляной норе, по поведению этого земледельца, неизвестно почему принявшегося помогать мне, и имени которого я до сих пор не знаю, я понял, что загадочный свет вновь проявил себя. Это могло означать только одно: я близок к той неведомой пока мне цели, к которой стремлюсь уже долгие месяцы.
Это также означает, что человек, лежащий сейчас рядом со мной, теперь тоже избран Небесами. Только он этого пока не знает, впрочем, это к лучшему. Как к лучшему и то, что я также пока не знаю, какую ему придется сыграть роль.
Осознание того, что конец пути близок, каким-то странным образом успокоило меня. Я не хотел лишний раз напрягать свой мозг, он и без того в последнее время начал давать сбои. В нем вдруг образовывались провалы, из памяти выпадали целые периоды моей жизни, унося с собой и навыки, приобретенные в монастыре. Провалы заполнялись вязким и тягучим месивом непонятных слов, которые выстраивались в предложения и возникали перед мысленным взором в виде исписанных страниц некоей странной книги.
Сначала это меня беспокоило: мне казалось, что я постепенно схожу с ума. Особенно в те минуты, когда я начинал вслух читать эти страницы. И, лишь стремящиеся отойти от меня подальше люди, если это происходило в оживленном месте или на ночлеге, заставляли меня сдерживаться. Однако вскоре я перестал обращать на это внимание: раз это надо Небесам, то пусть так и будет.
В этот же раз обычных «картинок» с текстами не было, и я, закрыв глаза, незаметно заснул.
Проснулся я от шума. Моего спутника рядом не было. У входа в нору кто-то возился, пыхтел, слышалось шумное дыхание. Потом — несколько глухих ударов, и ночь прорезал визгливый крик, завершившийся хрипом. Тут же раздались еще голоса, кто-то побежал прочь от норы. Затем мимо пробежали еще несколько человек.
Я понял, что нас каким-то образом обнаружили, и это мой спутник дрался с кем-то у входа, а затем убежал, то ли спасаясь, то ли уводя погоню.
Я выполз из норы и тут же наткнулся на неподвижное тело, руки попали в липкую лужу.
Послышались голоса, это возвращалась погоня. Судя по злым гортанным выкрикам, им не удалось догнать беглеца.
— Надо все проверить!
Вспыхнул факел, и группа людей с ножами и короткими пиками принялась осматривать норы. Я пополз прочь, но силы оставили меня, и я потерял сознание. Пришел в себя от острой боли, пронзившей бок, но сдержался — не закричал.
— Эй, посмотри, здесь еще один дохляк, не из наших!
— Это из вчерашних пришлых. Притащились откуда-то трое, их в стороне поселили, уж больно воняет от них, терпежу нету. Чувствуешь, как от него тоже смрадом несет?
— Точно, дышать нечем.
— Дохлый он?
— Ага, весь в крови.
— Ну, и брось его к чертям. Завтра его шакалы растащат.
… Тонкая струйка прохладной воды смочила мои губы, протекла по непослушному языку и, наконец, достигла горла. Я закашлялся.
— Ну, значит, живой… Попей-ка еще водички.
Внимательные серые глаза, насупленные брови, широкий нос — мой вчерашний спутник.
— Дай-ка я тебя осмотрю пока…. Только бок проколот, но, похоже, ничего внутри не задето… Будем отсюда выбираться.
Он опять взвалил меня на плечи и пошагал к дороге. На обочине он усадил меня возле небольшого камня, положил рядом небольшой сверток и поставил кувшин с водой.
— Здесь немного еды и вода. Оставляю тебя до вечера, постарайся набраться сил. Сейчас я пошел на свою делянку. Вернусь немного раньше, чем пойдут поденщики. С этого места мы успеем с тобой дойти до города. Только ты должен идти сам, иначе стражники не пропустят… Приказ: больных в город не пускать.