Всё же что происходило? Кем он был — поэтом России или арестантом?

Извозчичья коляска, трясясь на булыжной мостовой, под цоканье лошадиных копыт везла его по Большой Дмитровке — мимо Дворянского благородного собрания, Английского клуба, небольших, но красивых частных особняков — в сторону университетской типографии с большим корпусом, выходящим на бульвар.

Московский обер-полицеймейстер однажды уже вызывал его по наиважнейшему делу. Что же оказалось? Генерал-майор Шульгин 2-й был весьма озабочен. Неулыбчивый служака, рослый, с проседью в пышных усах, он торжественно объявил:

   — Милостивый государь, знаете ли вы, что в московском тюремном замке содержатся штабс-капитан Алексеев и прапорщик Молчанов из-за неких возмутительных стихов? — Одышка мешала ему.

Каких стихов? Неужели уже пошли списки с «Послания в Сибирь»? Вот она, неизбежная кара! Он внутренне напрягся, призывая себя к выдержке.

   — Милостивый государь, — продолжал Шульгин, — комиссия военного суда в специальном отношении спрашивает, Пушкин ли сочинил сии известные стихи, когда, с какой целью? — Одышка обер-полицеймейстера сделалась сильнее. Он сознавал ответственность возложенного на него поручения. Его грудь похожа была на колышущуюся бочку, обвешанную позолотой и регалиями.

Да, несомненно, речь шла о «Послании в Сибирь». Как всегда, в минуту опасности, например дуэли, Пушкин испытал холодное чувство собранности. Он пожал плечами.

   — Ваше превосходительство, о каких именно известных стихах идёт речь, могу ли узнать? Под моим именем почему-то ходит множество стихов...

Шульгин соображал не очень легко и быстро.

   — В самом деле, каких? — сказал он. — Стихов в запросе, мною полученном, нет. — Он задумался. — Хорошо! — Он нашёл решение. — Незамедлительно доложу куда следует о вашем ответе и поспешнейше запрошу стихи... И снова вас вызову.

И вот вызвал. Что день грядущий мне готовит?

Извозчик остановил коляску у двухэтажного особняка с белыми полуколоннами.

Шульгин ждал его. Лицо его было крайне озабоченно. Одышка усилилась, перейдя в покашливание.

   — Садитесь, милостивый государь. — Он даже не назвал ни фамилии, ни имени и отчества. — Вот! В сём запечатанном конверте на ваше имя — стихи.

Пушкин понурил голову, опустил плечи, как человек в ожидании удара. Неотвратимый удар!

Каково же было его облегчение, когда, распечатав конверт, он увидел всего лишь кем-то переписанный отрывок из «Андрея Шенье», который не пропустила цензура для «Собрания стихотворений»:

Эти строки энергично очерчены были красным карандашом. А весь отрывок, довольно длинный, озаглавлен «На 14 декабря». Неужто кто-то в России ещё ждал революции?..

   — Да, это мои стихи, — сразу повеселев, сказал Пушкин.

Но лицо Шульгина напряглось. Важный государственный преступник сам признался!

   — Так-с, милостивый государь...

Пушкин исправил допущенные в списке ошибки, потом весело взглянул на Шульгина.

   — Без явной бессмыслицы, ваше превосходительство, стихи эти никак не могут быть отнесены к событиям четырнадцатого декабря. Посудите сами: всё это имеет отношение лишь к французской революции и к французскому поэту Шенье и написано гораздо ранее известных событий. Уж не знаю, кто придумал к ним столь неудачное новое заглавие.

Генерал-майор Шульгин 2-й был в затруднении. Инструкций, что следует ему предпринять, он не получал. Стихов он не понимал вовсе, события истории знал неясно. На лице его выразилась растерянность.

Но сработала казённая привычка.

   — Письменно, письменно, — сказал он. — Напишите объяснение и в нём всё подробно изложите. — Он положил перед Пушкиным лист бумага.

Пушкин писал стремительно и закончил словами:

«...Не помню, кому мог я передать мою элегию «Андрей Шенье». Для большей ясности повторяю, что стихи, известные под заглавием «14 декабря», суть отрывок из элегии, названной мною «Андрей Шенье».

— Так-с, — сказал Шульгин. Наступил очень ответственный момент. — Подписались? Теперь конверт со стихами надобно запечатать отдельно от вашего объяснения. — Он поднял стихотворный список двумя пальцами так осторожно, как можно поднимать что-то очень опасно-взрывчатое. — Приложите собственную вашу печать. Так. — Он счёл нужным пояснить: — Это возложит на вас ответственность не передавать список в новые руки. Так. Теперь казённая печать. — В растопленный красный сургуч он вдавил печать полицеймейстера. — Так, — сказал он и вздохнул с облегчением. — Отправлю незамедлительно при вашем собственноручном показании. Не смею задерживать, сударь...

Весёлое настроение как-то само собой улетучилось. Пушкин вышел из дома обер-полицеймейстера подавленный. А ещё ему предстояло писать в Петербург Бенкендорфу — объясняться и извиняться в связи с допущенным посредничеством барона Дельвига.