Не без робости барон Антон Антонович Дельвиг пересёк двор, отгороженный от набережной Мойки железной, украшенной венками решёткой. Длинное безликое одноэтажное здание выступами по краям будто охватывало всякого, кто сюда ступал, и грозило обратно не выпустить.

Барона привело сюда важное дело. Надлежало составить в III Отделение — для одобрения или исправления — несколько рукописей его друга, Александра Пушкина.

Дельвиг миновал жандармов в прихожей, скинул на руки швейцару тяжёлую шубу и, поправив очки с большими стёклами, поднялся по ступеням в длинный казённый коридор. Он вышел в приёмную; за столом сидел дежурный офицер.

   — Могу я видеть его превосходительство Александра Христофоровича? — опять поправляя очки, негромко, очень вежливо спросил Дельвиг.

Всё же он был рыхлый, нездоровый человек: лишь путь от кареты да по ступенькам и по коридору вызвал у него одышку.

   — Могу ли я... — Он вытер со лба капли пота.

   — Вам что, приказано было явиться? Нет? Тогда не знаю. Генерал у себя... Фамилия, звание...

Офицер скрылся за дверью, потом вернулся и кивнул головой.

В большом, холодном кабинете, за столом с аккуратно разложенными стопками папок сидел генерал с пышными эполетами, аксельбантами, лентой и множеством орденов. Голова его с облысевшим лбом склонилась над бумагами. Голову генерал не поднял, сесть не предложил, и Дельвиг стоял, прижимая к груди и полному животу конверт из плотной бумаги.

   — Слушаю, — сказал Бенкендорф, всё не поднимая головы.

   — Ваше превосходительство, — начал Дельвиг, — известный вам поэт Александр Сергеевич Пушкин, находясь в Москве и не имея возможности лично к вам явиться, что он почёл бы за честь, просил меня, давнего его друга, представить на ваше усмотрение несколько его творений: поэму «Цыганы», два отрывка из «Евгения Онегина» и...

Бенкендорф поднял голову, и Дельвиг осёкся. Лицо генерала с короткими усами, узкими баками и лениво-бесцветными глазами выражало явное неудовольствие.

   — Сударь, — сказал Бенкендорф, — как должен я всё это понимать? Я, сударь, вовсе не имею чести вас знать.

   — Барон Антон Антонович Дельвиг, коллежский асессор, — поспешил представиться Антон Антонович.

Выражение неудовольствия на лице Бенкендорфа стало ещё явственнее.

   — Барон, — он прихлопнул ладонью оттопырившуюся страницу в папке, — разрешите пояснить вам, что мои сношения с господином Пушкиным основаны на высочайшем соизволении, и я не могу скрыть удивления, что он решился избрать между нами посредника. — Бенкендорф повысил голос, и Дельвиг совсем оробел. — К тому же человека вовсе мне незнакомого!

Капли пота опять выступили у Дельвига на лбу, но он не посмел их вытереть.

   — Я слушаю, ваше превосходительство. — Это должно было показать его благонадёжность. — Я женат... — Это могло доказывать его благонамеренность. — Но, ваше превосходительство, мой друг... Александр Сергеевич Пушкин... убедительно просил... ваше превосходительство...

Бенкендорф вгляделся в его лицо и с удовлетворением откинулся к спинке стула. Он увидел страх. Так и должно быть! В России писатели обязаны испытывать страх, иначе oral начнут писать Бог знает что, Бог знает о чём. Одни проникнутся антиправительственным духом, у других появятся вредные мечты о самых разных материях... Либерализм минувшего царствования привёл к 14 декабря. Этого больше не повторится!

Бенкендорф смягчился.

   — Хорошо, барон, оставьте конверт. Мне приятно было свести с вами знакомство.

   — Извольте, ваше превосходительство. — Дельвиг уже пятился к дверям. — Владимирская улица, близ Коммерческого училища, в доме купца Кувшинникова...

Он вышел из кабинета с тем чувством облегчения, с каким узники выходят на свободу из крепости.

Бенкендорф поднял колокольчик.

   — Булгарину, — сказал он дежурному офицеру, указывая на конверт. — И чтобы без промедления...

На следующий день на его столе лежал отзыв: «В «Цыганах» хотя говорится о свободе и вольности, или, лучше сказать, хотя в сей пьесе упоминаются сии слова, но это не стремление к воспламенению умов, не политическая свобода... Без всякого сомнения, сколь ни будет хорошо описана цыганская жизнь... никто не бросит своего и не променяет жизнь городскую на цыганскую.

Ночной разговор Татьяны с няней, письмо Татьяны, а также стихотворение К*** ничего не заключают, что могло бы возбудить малейшую тень двусмыслия.

19 октября — заглавные буквы друзей — лишние. Также вовсе не нужно говорить о своей опале, о несчастьях, когда автор не был в оном, но был милостиво и отечески оштрафован...»

Всё же Фаддей Венедиктович Булгарин был благородный человек. Он понимал и ценил гений Пушкина и просто так, без веских причин топтать его не стал бы.