Какая тишина и покой — и какие волнующие раздумья.

Вспоминалось чтение Погодиным своей драмы «Марфа-посадница». Пушкин слушал, глядя в пространство, но, когда дошло до народных сцен, воображение его так заработало, что он залился слезами.

Погодин был потрясён и не верил своим глазам.

   — Да, — признался Пушкин, — я не плакал с тех пор, как сам сочиняю. Но вы... вы достигли таких высот... — И вскочил, и обнял, и облобызал Погодина.

   — Александр Сергеевич, — смутился Михаил Петрович, — ежели в драме моей хоть часть приписанных вами достоинств, я был бы счастлив. Но нет, Александр Сергеевич, это вы, слушая меня, должно быть, бросали золото своё, как алхимик!..

Он был прав. Какие народные сцены он вообразил! Какое поле, какая цель — показать нарастающий гул народных войн, мятежей, катаклизмов...

Но что же любимейшее его создание — трагедия «Борис Годунов»? Победа, победа! Разрешена к изданию под собственную ответственность. Теперь Плетнёв по его поручению хлопочет, улаживая типографские и денежные расчёты. Отсюда, из Болдина, он попросил предпослать изданию посвящение драгоценной для России памяти Карамзина. Попросил после длительных колебаний, потому что в труде историка не было пружины, объясняющей сам ход истории и связь Старой и Новой России... Однако и в других исторических трудах не было этой пружины. Вот в «Истории русского народа» Полевой повторяет схему новейших европейцев — Гизо, Тьерри[421]... Но разве Россия идёт европейским, а не своим путём? Сейчас революция во Франции, а Россия лишь копит силы для чего-то своего, необычного, вовсе не укладывающегося в общие европейские схемы. Да, у неё свой путь, её история требует своих, особых формул, и когда-нибудь она удивит мир.

Ощущение великого будущего своей страны охватило его.

Россия! Он любил её прошлое, настоящее и будущее. Он любил её такой, какой она была, так, как любят саму женщину, а не одежды, в которые она приоделась. И он находил неистощаемый кладезь для замыслов и свершений.

Нельзя больше ждать. Он самым решительным образом принялся собираться в дорогу — по любому тракту прорываться в Москву.

Подписав вольную Ольге, а значит, и своему сыну, он вышел на крыльцо, задумчиво глядя, как Калашников ставит в коляску его сундучок, набитый рукописями. Урожай этой осени был обилен даже для него, Пушкина...

И, оглядевшись в последний раз, он сел в коляску, чтобы ехать туда, где, как он полагал, его ожидало счастье.