«Г. псковскому гражданскому губернатору,
г. действительному статскому советнику
и кавалеру
Борису Антоновичу Адеркасу.
Мне сообщена высочайшая его императорского величества воля, дабы я учредил над Пушкиным, сосланным на жительство к родственникам своим в губернии, Вам вверенной, надлежащий надзор.
Во исполнение сего я поручаю Вашему превосходительству снестись с предводителем дворянства о избрании им одного из благонадёжных дворян для наблюдения за поступками и поведением Пушкина, дабы сей по прибытии в Псковскую губернию и по взятии Вашим превосходительством от него подписки в том, что он будет вести себя благонравно, не заниматься никакими неприличными сочинениями и суждениями, находился под бдительным надзором, причём нужно поручить избранному для надзора дворянину, чтобы он в таких случаях, когда замечены будут предосудительные его, Пушкина, поступки, тотчас доносил о том мне через Ваше превосходительство. О всех же распоряжениях Ваших по сему предмету я буду ожидать Вашего уведомления».
«Его сиятельству, его императорского
величества генерал-адъютанту господину
генералу от инфантерии, рижскому военному
и псковскому, лифляндскому, эстляндскому
и курляндскому генерал-губернатору и кавалеру
маркизу Филиппу Осиповичу Паулуччи[100].
Псковского гражданского губернатора фон Адеркаса
Имея честь получить предписание Вашего сиятельства за № 3013 о высланном по высочайшему его императорского величества повелению на жительство во вверенную мне губернию коллежском секретаре Пушкине и о учреждении над ним присмотра, я относился к г. губернскому предводителю дворянства, дабы избрал одного из благонадёжных дворян для наблюдения за поступками и поведением его, Пушкина, и получил от него, г. губернского предводителя дворянства, уведомление, что попечителем над Пушкиным назначил он коллежского советника Рокотова, который, узнав о сём назначении, отозвался болезнью, а равно и от поручения, на него возложенного. Г. губернский предводитель дворянства уведомил меня о сём, присовокупив, что, помимо Рокотова, которому бы можно поручить смотреть за Пушкиным, он других дворян не имеет.
Итак, по прибытии означенного коллежского секретаря Александра Пушкина, и по отобрании у него подписки, и по сношении о сём с родителем его г. статским советником Сергеем Пушкиным, известным в губернии как по добронравию, так и по честности и который с крайним огорчением о учинённом преступлении сыном его отозвался неизвестностью, поручен в полное его смотрение с тем заверением, что он будет иметь бдительное смотрение и попечение за сыном своим».
«Псковскому гражданскому губернатору.
На рапорт Вашего превосходительства за № 7787 даю знать, что если отец высланного на жительство во вверенную Вам губернию к родственникам коллежского секретаря Пушкина г. статский советник Пушкин согласится дать подписку в том, что он будет иметь неослабный надзор за поступками и поведением своего сына, то в сём случае может сей последний оставаться под присмотром отца своего и без избрания особого к таковому надзору дворянина, тем более что родительская власть неограниченней посторонней и что отец Пушкина по удостоверению Вашего превосходительства есть из числа добронравнейших и честнейших людей...»
«Опочецкому предводителю дворянства
А.Н. Пещурову.
...Если статский советник Пушкин даёт подписку, что будет иметь неослабный надзор за поступками и поведением сына, то в сём случае последний может оставаться под присмотром своего отца и без избрания особого к таковому надзору дворянина, тем более что отец Пушкина есть из числа добронравнейших и честнейших людей...»
— Куда ты едешь?
— Я еду кататься верхом...
— Ну да. Но куда, куда?
— Прости, я не понимаю...
Пушкин стоял возле лошади, уже держась за дужку, готовый вскочить на седло, а Сергей Львович простёр руки к нему, будто пытаясь удержать.
— Куда же ты едешь?
Но Пушкин не ответил. Он вырвал уздечку из рук Петра и дал лошади шпоры. Бешенство, которое он испытывал, туманило голову. Что происходит в доме? Отец явно следит за ним...
Вот и парк и лес позади, он на дороге среди холмов.
Быстрая скачка несколько успокоила. Может быть, всё не так страшно? Может быть, он неправильно понимает отца?..
Он шагом направил лошадь через луг к роще. Сегодня девятнадцатое октября, день единственный, особый: лицейская годовщина. Кто и где празднует неразрывное братство? Судьба, рок безжалостно разметали их, но даже издалека, с кавказских отрогов, из сибирской холодной пустыни, с чуждых заморских берегов сердца устремляются к общей их колыбели — Лицею.
Дельвиг писал, что в Петербурге решено встретиться на квартире живущих вместе Вольховского, Стевена и Яковлева[101]. И воображение перенесло в Петербург на шумную лицейскую пирушку. Вот он, Дельвиг, милый Дельвиг, милый барон — на пиру он преображается и из благодумного мечтателя превращается в буйного задиру. Это он написал прощальную лицейскую песню. А теперь он стоит — раскрасневшийся, возбуждённый — и звучно декламирует:
Семь лет пролетели, но, дружба,
Ты та же у старых друзей...
О да, эта дружба священна! Кто же ещё на сходке? Олосенька Илличевский[102], вернувшийся в Петербург из Сибири, от своего отца-губернатора, — не поэт, не оправдавший надежды стихоплёт, но «чугунник» с заветным кольцом на пальце — и потому брат. А рядом Вольховский, Суворочка — неутомимый в трудах, скучноватый первый ученик, беспримерным трудолюбием одолевший даже блистательного князя Горчакова. И Корф[103], богомольный Мордан Дьячок, заносчивый чистенький карьерист, но и он «чугунник», и он брат... И Комовский[104], лицейская Лисичка, проныра и подлиза... Пылает синими языками жжёнка. Все поют — стоя, с бокалами в руках — их старые заветные лицейские песни. И, может быть, даже давний недруг, директор Егор Антонович Энгельгардт[105], тоже здесь; бывший директор, и его не пощадил рок...
Дельвиг обещал скоро приехать, в письмах жаловался на петербургскую скуку, бранил Булгарина и благодарил за стихи для «Северных цветов»; скорей, быстрее, не откладывая — сюда, в моё уединение, милый брат по музам...
Когда через два часа он вернулся домой, что он обнаружил? В его письмах кто-то копался — они лежали на столе не в том порядке, в котором он оставил их! Бешенство снова овладело им. Где письмо от Петра Плетнёва? Ах, вот оно! Важное письмо, на которое нужно безотлагательно ответить. Пётр Плетнёв — милый человек, скромный литератор, с которым Пушкин когда-то познакомился на многолюдных и знаменитых субботах, — предлагал услуга издателя. Хлопотные, непростые для него услуга, но ведь он не скрывал своего благоговения перед Пушкиным! Нужно ответить согласием. Плетнёв да Лёвушка в Петербурге займутся издательскими делами, избавив его хотя бы от нищеты!
Вечером он с Лёвушкой отправился в Тригорское. В уже ранних осенних сумерках высилась Савкина горка — древнее городище, — а справа, за причудливо извилистой Соротью, виднелись тёмные и безгласные избы деревни Дедовцы.
— Ты будешь как бы представлять меня в Петербурге, — говорил Пушкин брату. Тот радостно кивал головой. — Самое важное — суметь через нашу цензуру протащить главу «Евгения Онегина». Я дополнил её, исправил, предпослал важный для меня «Разговор» и предисловие. На что я надеюсь? — И он принялся объяснять брату, почему с переменами в Министерстве народного образования появилась надежда. Лёвушка всё понимал. — У тебя почерк сделался чётким, разборчивым — вот и перепишешь для подачи в цензуру.
Лёвушка горячо обещал всё выполнить. Пушкин не ошибся: у него был верный друг. Он расцеловал счастливого брата.
Вот уже на пригорке усадьба дериглазовских помещиков; вон на фоне потемневшего неба ловят последние отблески света кресты Егорьевской церкви.
— Прежде всего явишься к Жуковскому, — наставлял Пушкин. — Вот уж действительно и начальный путеводитель мой, и всегдашний покровитель. В его облике, и в стихах его, и в душе что-то ангельски небесное, устремлённое от земной прозы к высокой мечте. Ему первому рукопись — и мне опишешь в подробностях. Впрочем, он и сам напишет. Затем — Плетнёву. Мнение моё о его талантах ты знаешь — да не болтай! Издатель же он надёжнее Гнедича. Потому что Гнедич не будет печься о жалкой лишней ассигнации, а я так до сих пор помню, что добрый мой дядюшка Василий Львович прикарманил сто рубликов, подаренных тётей Анной при отъезде в лицей... В общем, пусть собирается ареопаг: Жуковский, Дельвиг, Плетнёв, — а потом уж прямо к министру Шишкову!.. И к Карамзину — непременно!..
Вот и волнистые поляны, и травянистые луга вдоль речного русла, а слева — знакомая сосновая роща. И наконец, от ив, свесивших ветви над самой рекой, вверх по каменистой тропке среди кустов и корней деревьев они поднялись на площадку тригорского холма.
Окна прямоугольного длинного помещичьего дома почти все были темны: Прасковья Александровна экономила на свечах и масле, — но там, где расположена была зала, сквозь занавески пробивались и ложились на верхушки кустов волны света.
Лёвушке пришла в голову задорная идея.
— Давай разыграем, будто мы ревнуем Аннет! — И он заговорщически посмотрел на брата.
Они поспели как раз к вечернему чаю. Их встретили дружные возгласы приветствия.
За столом началось то, что называется caquet[106].
— Что вы можете сказать о Нетти? — принялась допрашивать резвая Зизи.
— О, я мог бы много сказать... — со значением ответил Пушкин.
— И я тоже! — подхватил Лёвушка.
Нетти покраснела.
— А что вы можете сказать об Алине?
— Об Алине? Ну что же, я знаю, по ком она вздыхает. — В этой фразе Пушкина был намёк.
— И я знаю! — подтвердил Лёвушка.
Алина, как ни была сдержанна, тоже покраснела.
— А что вы можете сказать обо мне? — спросила Зизи.
— Могу сказать, но не скажу.
— Почему?
— Потому что не скажу... И мне кажется, вас больше интересует мой брат.
— Вот как? Ничуть!
— Почему же вы покраснели?
— Зизи, замолчи, — вмешалась Прасковья Александровна.
— Вы услышите гениальнейшие стихи. — Лёвушка поднялся из-за стола.
Подражая брату, он стал посредине зала. Так же, как Пушкин, он вскинул голову и принялся декламировать.
Лёвушка прочитал всю поэму «Цыганы» от начала до конца — память у него была колоссальная, и он унаследовал актёрские данные от отца.
Прозвучали аплодисменты — декламатору и автору. Потом взоры всех девушек устремились на Пушкина.
— Неужели вы в самом деле бродили с табором? — Этот сосед их был странный, непонятный, непостижимый. — Как романтично!
Пушкин испытал смущение.
— Да, так уж случилось... — Но неужели он действительно жил с цыганами? Этим барышням он конечно же казался романтическим героем. Если бы они знали, из какой житейской прозы, да чего там, из какой неопрятности и смрада создал он свою поэму! — Поверьте, я совсем обыкновенный человек! — Кажется, это была первая фраза, которую он этим барышням сказал просто и искренне, но они будто и не услышали его.
Аннет смотрела на него откровенно влюблённо. Этого нельзя было оставить незамеченным.
— «Без умысла пленяешь ты...» — сказал Пушкин.
— Что вы говорите! — воскликнула Аннет.
— Это не я, это поэт Дмитриев[107]: «Без умысла пленяешь ты...»
— Но вы-то говорите с умыслом!
— Я ничего не говорю. «Без умысла пленяешь ты...» Это говорит старый дурак Дмитриев.
Алина уселась за фортепьяно. Лёвушка подмигнул брату: пора! Оба одновременно подошли к Аннет. Она пойдёт с Пушкиным. Лёвушка изобразил досаду, даже ярость.
— Но вы обещали мне раньше!
Щёки Аннет раскраснелись. Круглое лицо её поглупело.
— Вы обещали мне раньше! — яростно кричал Лёвушка.
— В чём дело? — Прасковья Александровна сочла нужным вмешаться.
Пушкин и Лёвушка бросали друг на друга воинственные взгляды.
Зизи воскликнула:
— Они из-за Аннет будут драться на дуэли!..
Нетти, о которой забыли и которая одиноко сидела в углу, вдруг начала всхлипывать, постанывать, запрокинула голову, потом разрыдалась: у неё сделалась истерика.
Все бросились к Нетти, кто-то держал её голову, кто-то вливал ей в рот воду.
— Немедленно в постель! — скомандовала Прасковья Александровна.
Пошатывающуюся Нетти повели под руки.
Да, в тригорском доме был свой сложный клубок отношений!
Но и в Михайловском клубок запутывался всё больше. Где важное письмо от князя Сергея Волконского? Ах, вот оно, но кто трогал его?
Князь Волконский[108] писал о предстоящей женитьбе на Марин Николаевне Раевской. Мария... Очевидно, она поведала избраннику о любви к ней другого — и князь посчитал своим долгом уведомить Пушкина о помолвке. Мария... Её образ постепенно терял телесность и сливался с мечтой. А с князем он встречался давно в Петербурге, потом в Одессе: в прошлом повеса, потом военный герой, флигель-адъютант и генерал, рядом с юной Марией — пышноусый старик. Безрассудный храбрец! Но кто ныне не храбр! А его, Пушкина, она не смогла полюбить... Что ж, счастье, видно, не для него!..
И в поисках утешения он уселся за письмо к княгине Вяземской, которая уже вернулась с детьми в Москву из Одессы. Ласки, тепла искал он у этой щедрой души, у смешливой и не очень красивой жены скептического и желчного своего друга. Княгиня Вера[109], прекрасная, добрейшая княгиня Вера! То, что он предвидел, сбылось: пребывание среди семьи только усугубило его огорчения. Бешенство скуки снедает его нелепое существование, а скука — холодная муза... Припадаю к вашим стопам, о, княгиня Вера!
И наконец разразился скандал! Ещё одно пустячное, но явное доказательство, ещё одно небрежно вскрытое письмо. Протест, который он испытал, был яростен — хорошо, что он не видел своего лица в зеркале. Он вращал вытаращенными огромными белками, скалил зубы. И бросился к отцу объясняться.
Сергей Львович обернулся на звуки быстрых шагов и вздрогнул.
— Вы... вы распечатываете мои письма... — запинаясь, с трудом проговорил Пушкин. — Вы шпионите за каждым моим шагом... Вы взяли на себя позорную роль соглядатая! — вскричал он.
Сергей Львович побледнел.
— Как ты смеешь говорить так с отцом! — в свою очередь закричал он тонким голосом.
На крики сбежались домашние, слуги заглядывали в двери.
Пушкин размахивал руками перед самым лицом Сергея Львовича. Очевидно, он находился в невменяемом состоянии. Сергей Львович схватился за грудь:
— Он убьёт меня... Он бьёт меня...
Надежда Осиповна пронзительно закричала. Ольга и Лёвушка подбежали к брату и попытались оттащить его от отца. Чувствуя себя в безопасности, Сергей Львович приободрился.
— Негодяй! — вскричал он. — Монстр! Наш благословенный монарх придаёт религии особое значение. Архимандрит Фотий даже самого князя Александра Николаевича Голицына заклеймил безбожником. А ты — брату, юному существу. Ты — сестре, нежной душе. Тебя и сослали за безбожие. Безбожник! Злодей!
— Вы ханжа!
— Что? Негодяй! Ты всегда глумился над всем святым, с детства... И откуда? Посмотри на меня и maman — ты чудовище, извращение всякого закона природы!
— Боже мой, мне дурно! — закричала и Надежда Осиповна.
— Не подходи! Не смей! — тонким голосом крикнул Сергей Львович. — Он хочет убить меня!
— Мне дурно, — стонала Надежда Осиповна.
— Негодяй! Монстр! — Голос Сергея Львовича окреп. — Да, на меня возложили тяжкую обязанность наблюдать за тобой. Потому что я известен как благонравный и честный дворянин. И я принял, чтобы облегчить твою участь. А ты... Я только теперь узнал всю правду... Ты попрал религию! Ты попрал всё святое. Дети! — закричал он, обращаясь к Ольге и Лёвушке. — Не знайтесь avec се monstre, се fils denature[110]. Он бил меня. Он ответит за это...
— И дня не останусь в этом доме! — Пушкин выбежал сам не свой.
Куда же деться? Без шляпы, легко одетый, он бросился по осенней грязи в Тригорское. Самые страшные предположения приходили на ум. Весь дом слышал обвинения отца; сын, поднявший на отца руку, — уголовный преступник. Его ждёт лишение дворянства и ссылка в сибирские рудники. Отец ненавидит его и сделает всё, чтобы погубить. Что делать, как спастись?
Прасковья Александровна ахнула, увидев его, и сразу же увела в свой кабинет. Маленькая энергичная женщина, слушая Пушкина, упругим шагом ходила из угла в угол — от секретера к трюмо, от туалетного столика к торшеру, — ещё больше и решительнее выпятив нижнюю губу.
— Александр Сергеевич, — сказала она, — дружба проявляется в трудную минуту. Я не просто ваш друг — благоговейная почитательница ваша... Так вот: предоставляю вам тихую хорошую комнату, погостите в моём доме!
Пушкин замер, глубоко тронутый: так редко выпадала ему ласка!..
Между тем сыпались приказания: перемещать мебель, нести бельё, запрягать для неё коляску!
Прасковья Александровна немедля отправилась в Михайловское.
Вернулась она через два часа расстроенная. Сергей Львович не внимал никаким резонам. Нет, он не простит сына! И есть свидетели, что сын поднял на него руку!..
— Ах, вот как! — вскричал Пушкин. — Так разрешите мне перо и бумагу. — Самые мрачные предположения опять пришли ему в голову. — Разрешите... — повторял он настойчиво. И, получив бумагу и перо, тотчас сел писать. Рука у него дрожала.
Прасковья Александровна смотрела на него умилённо и озабоченно.
— Вот, читайте! — Он протянул ей лист.
Это было письмо псковскому гражданскому губернатору фон Адеркасу.
«Милостивый государь Борис Антонович,
Государь император высочайше соизволил меня послать в поместье моих родителей, думая тем облегчить их горесть и участь сына. Неважные обвинения правительства сильно подействовали на сердце моего отца и раздражили мнительность, простительную старости и нежной любви его к прочим детям. Решился для его спокойствия и своего собственного просить его императорское величество, да соизволит меня перевести в одну из своих крепостей. Ожидаю сей последней милости от ходатайства Вашего превосходительства».
— Но такое письмо нельзя посылать, — взмолилась Прасковья Александровна. — Это письмо принесёт вам одни неприятности... — уговаривала она Пушкина. — По вашему письму начнётся расследование... Дело дойдёт до государя...
— А что же, мне ждать рудников сибирских? — запальчиво возразил Пушкин. — Нет, я прошу послать вашего человека, а иначе я сам...
— Ну, хорошо. — Прасковья Александровна приняла решение. На лице её появились обычные твёрдость и энергия. — Разрешите, однако, письмо переписать. Копия может очень и очень вам пригодиться...
И принялась собственноручно переписывать. Потом позвонила в колокольчик.
— Арсения[111] ко мне!
Раздались тяжёлые шага, и в дверях появился дворовый. Он был такой широкоплечий и рослый, что будто занял весь дверной проем и головой касался косяка.
— Слушаю, барыня. — Он терпеливо ожидал повеления.
— Арсений, поедешь в Псков. Отвезёшь письмо. Передашь лично в руки господина губернатора Адеркаса. — Прасковья Александровна отдавала приказания отрывистыми фразами. Арсений на каждое приказание кивал головой, показывая, что понял. — Вот и езжай, — продолжила Прасковья Александровна. — Да не вели закладывать в телегу сивого жеребца, у которого копыто сбито... Э, да ты перепутаешь, я сама распоряжусь.
Она вышла вслед за Арсением и в коридоре тихим голосом отдала другое приказание:
— Повезёшь воз яблок на продажу, а насчёт письма скажешь, что никого не застал. Понял?
— Как не понять, барыня, — сиплым шёпотом ответил Арсений и поклонился в пояс. — Служу вам уж какой год...
— Ну иди, дурак...
В доме воцарилась тишина. Девицы сидели в своих комнатах и боялись высунуться. А что делал Пушкин в отведённой ему комнате? Ещё прежде заметил он в одном из библиотечных шкафов пухлый Коран. И теперь углубился в чтение.