У метро он привычно покупает букетик цветов. Он удивляется себе, он думает, что цветы можно отдать ей. Для начала Родионцев решает просто пройти мимо директорского этажа. В этот момент появляется вдруг Аглая Андреевна, и он, конечно, отдаёт ей этот букетик. «Вот…» – говорит Родионцев. Аглая Андреевна, взяв цветы, молча уходит.
Он сидит в отделе и мучает себя словами: постаревший шут, увеселитель[45]. В прошлое ушли такие красивые образы, как «человек свиты», «референт», «составитель докладов для директора». Он осознаёт, что никто его не поймёт. Они, окружающие, будут шептаться за спиной: ах, бедный, он потерял свои чаепития, командировки и т. д.
Он чувствует в отделе волну нелюбви к нему, к Родионцеву. Они всегда знали, что он информирует Аглаю Андреевну обо всём. Конечно, когда Аглая Андреевна расспрашивала.
Жена, как помочь, не знает. Она неуверенно спрашивает, не организовать ли домашний ужин, у тебя, Митя, скоро день рождения. И не пригласить ли Аглаю Андреевну – это будет интеллигентно и просто.
– Ну что ты! Она не пойдёт, – отвечает Родионцев.
– Почему?
– Она не пойдёт, поверь мне.
– А ты уговори! Ты же симпатичный мужчина, в тебе есть порода, интеллигентность.
– Мой день рождения – это ничто.
– Но, Митя, как же так?
– Вот так.
– Совсем ничто?
– Совсем. И хватит об этом.
Когда Родионцев ложится спать, жена подходит и шепчет:
– Митя, я придумала…
– Что?
Она говорит: ты сделаешь Аглае Андреевне подарок, настоящий подарок.
– Зачем?
– Только из уважения. Серёжки или брошь… Рублей за сто…
Если бы однажды она увидела не кольца и серьги Аглаи Андреевны (это больно), а хотя бы саму Аглаю Андреевну, хоть бы издалека, то поняла бы свою наивность.
А жена плачет: ей кажется, что её Митя не инициативен, что вот так и проигрывают жизнь. Потом ей кажется, что он, её Митя Родионцев, лишь из гордости не хочет у сильных мира[46] просить. Он в стороне[47] от интриг. Его жена из тех женщин, которые живут не столько с реальным мужем, сколько с кем-то придуманным. Пусть так. Он целует её. Он успокаивает:
– Это пройдёт, Галя… У нас семья. У нас дочь взрослая.
Родионцев выходит из «Техпроекта», останавливает такси и едет в ресторан. В ресторане банкет, но он находит место. Впервые Родионцев сам по себе, свободен.
Родионцев делает заказ официанту.
Он разглядывает банкет, слушает их тосты и радостные крики. Для них играет оркестр.
Родионцев ест и пьёт. Он пришёл сюда напиться.
С ним за столом сидят два молчаливых мужчины. Родионцев пьёт и говорит им:
– Я человек вам незнакомый, тем легче мне вам сказать… Меня обидели. Да, начальство. Я сам человек не маленький. Очень даже… Сегодня самый нехороший мой день, самый чёрный. Сегодня дел нет, сегодня надо думать… Я жил, и жил, и жил, был нужен, делал своё дело отлично, а что в итоге? А в итоге провал. Нет-нет! Меня не надо спасать: меня не убили и не обобрали[48], меня обидели – мне поставили зеркало, которое я вовсе не просил, и я увидел, что я ничто и ноль… Путь я ничто и ноль и пусть во мне ничего не было, но была же во мне молодость!.. На что-то же я её потратил?! Сверстники мои уже все чего-то добились. Уже с машинами, с дачами! Кто-то живёт воспоминаниями, а кто-то на должности хорошей сидит. У всех хорошо, а я?
Он горько смеётся:
– Я же, который себя не жалел, бегал, спешил, который горел[49] для дела, – а что в итоге? А в итоге вспомнить нечего, поезд ушёл[50]…
Я пьян, подумал он с радостью.
– Сбился, – говорит он. – Я сбился. Простите… Я… Я сбился.
Родионцев выпил.
– Я наговорил лишнего? – спрашивает он, извиняясь. Мужчины молчат – возможно, они понимают, что он на том месте, где из молодых сильных людей получаются пожилые и утомлённые.
– Поймите: мог бы и я прожить другую жизнь – совсем другую… Вы поймите, я не пьяница, я человек, – чуть ли не молит Родионцев, ждёт от них хоть слова, хоть знака, боясь их молчания.
Когда Родионцев наливает очередную стопку и быстро выпивает, появляется Вика.
Теперь их за столом четверо. Вика негромко говорит: нет-нет, ни есть, тем более пить не стану, я поговорить хочу, Митя, рассказать хочу…
– Нет, ты понимаешь, как это ужасно, Митя. Я сразу позвонила тебе домой, тебя нет, но я-то знаю, что тебе пойти некуда. Я решила сюда зайти. Меня Аглая гонит – слышишь, Митя, меня тоже…
Родионцев и слышит и даже понимает. («Да ты не слушаешь, Митя!..» – вскрикивает она.) И именно, чтобы Вика не подумала, что Родионцев её не слушает, он произносит то, что может произнести:
– Вы… выпей.
Вика вспоминает:
– Представляешь, однажды Аглая сидит, улыбается, перстни выставила и мурлычет[51]: «Всё на свете, милая Вика, однажды требует смены, свита тоже…» Я говорю: «И мебель в приёмной тоже?» Она отвечает: «И мебель».
– Вы… выпей.
Вика не хочет. Как было дело? Аглая оставила её, Вику, на минуту и говорит: «Хочу, чтобы вы ввели в курс дела[52] Марину…» – ну, ту, рыженькую и молоденькую, ты понял? И всё так просто. Так мило! Я, значит, научу Мариночку работать со стенограммами, я расскажу ей о контактах с заводами, возьму её с собой для урока в следующую поездку! А что потом?
Родионцев только кивает, но ничего уже сказать не может.
– Митя!.. Но надо же что-то делать!.. Думаешь, чего я сюда прибежала? Есть мысль: а что, если устроить маленькую домашнюю пьянку? У меня, между прочим, день рождения скоро. Приглашу её, и мы поговорим с ней, а?
– М-м, – мычит Родионцев.
«Вот и она – тоже. Вот и её – фьють!..[53]»
На какой-то миг он понимает слова Вики, а сам факт его изгнания становится логикой: если погнали Вику, значит, у него, у Родионцева, не было промаха, не было и быть не могло: всю жизнь был аккуратен и осторожен, не был с молоденькими женщинами, пил по пятьдесят граммов… нет, а это уже говорилось, уже было…
– Бы-бы, – говорит он Вике. (Бы-ло.)
– Что?
– Бы-бы.
– Митя! Я ведь пришла посоветоваться. Ведь ты давно уже в этой ситуации (ведь тебя уже давно выгнали), ты уже что-то обдумал. У тебя, наверное, есть идеи, давай же обговорим, – неужели же пришёл сюда только напиться?
И тут Вика понимает, что он действительно пришёл напиться. Вот современные мужики, и Вика ли их не знает[54]… Вика знает о них всё. Вика отпивает водки: гадость… И вновь думает о мужчинах. Скоты, как бабы. Бабы чуть что[55] – плачут, а мужик чуть что – в спячку[56]. Расслабиться. Такова, мол, жизнь.
– Митя!
– Бы-бы.
Вика встаёт. Она в ярости. Нет уж, она так просто не расстанется с солнечным местечком. Она не слабая. Она будет пытаться что-то сделать. Она ещё побегает, она покричит там и здесь. Уж она покричит!.. Проиграть так проиграть. А он пусть сидит тут, никчёмный.
Родионцев вдруг понимает, что ему хорошо и что он слышит ритмичную музыку.
Он идёт по каким-то маленьким улицам. Он что-то говорит. Он смотрит на небо и видит ночной небосвод во всём его великолепии. Что-то непомерное есть в звёздах, и Родионцев всхлипывает, сам не зная о чём. Ему становится лучше, легче. Он уже с удовольствием думает: а вот ведь я пьян, я хорошо пьян, я совсем пьян, я напился!.. Он тут же и мигом трезвеет.
Улица тиха. Ночь. Деревьев мало. Родионцев идёт своей дорогой. Он проходит пустынную улочку почти до конца.
На стоянке такси он видит человека.
– Д-давно ждёте, ж-ждёте? – спрашивает Родионцев.
Женщина молчит.
– М-меня… В-вы. Из-звините… Так в-вышло…
– Не извиняйтесь. Я не боюсь пьяных.
И женщина рассмеялась. Она стоит на стоянке такси, высокая, светлая лицом.
Они стоят вдвоём – машины нет, и будет ли, неизвестно.
Родионцев продолжает своё:
– Вы м-меня из-звините… Я н-никогда… Только по пятьдесят грамм…
Женщина засмеялась, мягким спокойным голосом она говорит: нет проблем.
– Нет. П-послушайте… М-меня л-любили, а теперь н-не любят.
– Ну и прекрасно, – говорит женщина. – Теперь вы сами по себе[57].
– Чт-то?
– Теперь вы сами по себе. Свободны.
– Д-да?
– Да.
Родионцев улыбается: свободен от любви, свободен от свиты – это же замечательная мысль! Это же очень умно!..
Подъезжает машина и увозит эту добрую, весёлую женщину. Какая же это была добрая и замечательная женщина и какие же добрые и замечательные были её слова.
Родионцев не может стоять. Он идёт по тёмному переулку, но на душе у него никак не темно: в словах женщины был смысл! Он падает и вставать не спешит. Встать он не может, но это не портит настроения. Он приваливается[58] спиной к какой-то стене. Свободен – пронзает[59] его мысль ещё раз. Родионцев улыбается и засыпает. На миг очнувшись, он делает вытянутые ноги крест-накрест[60], чтобы было удобнее.