Я, Оля, и правда стал перевыполнять норму: пишу тебе чаще, чем ты мне. Елена Станиславовна думает, что это я уроки так аккуратно готовлю, и даже несколько раз поставила меня в пример Нельке: «Видишь, как Коля старается. Ему, может быть, учение нелегко дается, а он старается…» И откуда она взяла, что мне «учение» трудно дается?

Нелька однажды спросила меня:

– По какому предмету так много задают на дом?

– По литературе, – ответил я. – Домашние сочинения!

– Так часто задают сочинения?..

– Так часто. Вот перейдешь из своего пятого класса в шестой, тогда узнаешь!

Сейчас пишу тебе на уроке: не терпится сообщить одну новость. Вчера я поссорился с Нелькой… Из-за твоих писем. Я раньше всегда успевал вынимать их из ящика утром, до школы, вместе с газетами. А вчера я проспал, и Нелька сама полезла в почтовый ящик. Она мне целый день не отдавала твое письмо, а отдала лишь вечером, когда отца и Елены Станиславовны не было дома.

Я спрашиваю:

– Ты почему его целый день с собою таскала?

А она в ответ:

– Думала, что тебе будет неудобно при взрослых…

И такую при этом физиономию скорчила, что я не выдержал и спросил у нее:

– Ты что себе вообразила, а?

– Ничего особенного! – ответила она. – Просто понимаю теперь, почему ты стал таким нервным.

Села на свой круглый, вертящийся стул и начала потихоньку ехидно наигрывать арию герцога «Сердце красавицы…».

Я подошел и захлопнул крышку. Сказал, что если мои птицы мешали ей играть, то она мне мешает делать уроки.

– Опять домашнее сочинение? – спросила Нелька.

Я ей не стал объяснять, что нам возле старого дуба поручили переписываться, а принялся нарочно громко учить английский язык…

Прощай, меня вызывают к доске. Не поминай лихом!

Коля