Здравствуй, Оля!

Сегодня утром, по дороге в школу, я встретил твою маму. И мы с ней вместе шли до угла. Она – бледная, невыспавшаяся: наверное, «долечивать» трудней, чем лечить. Твоя мама сказала, что Анна Ильинична в конце концов, наверно, получит ордер, но что Еремкины ей сильно потреплют нервы. И я решил: не позволим трепать Анне Ильиничне нервы, от которых после нашей школьной раздевалки и так уже почти ничего не остается!

И почему это Анна Ильинична должна получить ордер «в конце концов»? Пусть получит его сразу, как только уедет твоя мама. Или даже до ее отъезда… Ведь въехать в новую квартиру – это такое событие! А если человек измучается, он уже потом, от усталости, и не почувствует никакой радости. Еремкины хотят, чтобы так было, но мы им помешаем помешать Анне Ильиничне!

Сейчас уже вечер, Нелька перестала разучивать свои музыкальные пьесы, и я могу спокойно рассказать тебе, как началось это сражение.

Я на первом же уроке написал Белке записку, чтобы она на перемене никуда не убегала, а ждала меня на площадке, возле пожарного крана. Там я коротко, без всяких подробностей рассказал ей о своем плане, и она, конечно, как всегда, стала кричать, что это «невообразимо» (но в положительном смысле!). Она не поверила, что я все это придумал сам, потому что никто бы не мог ожидать от меня «такой невообразимой фантазии». Я спорить не стал.

Я сказал, чтобы Белка ровно в семь часов вечера пришла к подъезду, в котором жила раньше ты и где живем мы с Анной Ильиничной. И еще сказал, чтобы обязательно надела на руку красную повязку, как «дружинница», помогающая Феликсу. И чтобы для меня тоже такую повязку достала.

И тут Белка как выпучит на меня зеленые глазищи, как засверкает своими веснушками: «Ты с ума сошел! Ты думаешь, это так просто – нацепить на руку красную повязку? Тебе Феликс ее доверял?!»

Мне захотелось тут же отказаться от твоего задания. Если вы с Белкой, как и Нелька, как и мой отец с Еленой Станиславовной, считаете, что я ни на что серьезное не способен, так зачем же ты стала писать такие письма, которые в обыкновенный конверт с трудом залезают? Зачем дала свое поручение? Я ведь не лез и ничего не просил.

Но потом я нарочно, чтобы сдержаться, вспомнил, как старшая дочка Анны Ильиничны готовит уроки на подоконнике, а двойняшки баюкают своих кукол прямо на застеленной кровати, потому что им больше приткнуться негде. Вспомнил это – и подумал: «Я ведь не для Белки и не для Оли Воронец должен сражаться с Еремкиными, а ради Анны Ильиничны!»

Белка возмущалась до самого звонка на урок. А на следующей переменке я ей сказал:

– Ты представь себе на минутку, что я – это не я, а что перед тобой твоя лучшая подруга Оля Воронец. Ведь я действую как бы от ее имени!

Она возмутилась еще сильнее:

– Да как ты можешь говорить, чтобы я на минутку вообразила себе, что ты – Оля Воронец?! Я даже на секунду не могу себе этого вообразить. Я даже во сне не смогу себе представить, что ты – это Оля…

Тогда я сказал Белке, чтобы она не приносила мне никакой повязки и сама тоже не приходила в семь часов к нашему подъезду.

– Не подумаю даже прийти! – гордо ответила Белка.

И пришла в половине седьмого. На целых полчаса раньше срока.

Она принесла мне аккуратную, отглаженную красную повязку – такую чистенькую, будто ее никто ни разу в жизни не надевал.

– Чья это? – спросил я.

– Это повязка Оли Воронец! – торжественно ответила она. И повязала мне ее с таким видом, точно орден выдала.

Потом Белка пригладила свои рыжие волосы и спросила:

– Ну, как я выгляжу? Солидно?

– Солидно, – ответил я, потому что она вдруг и правда как-то присмирела, притихла: наверно, от страха.

Белка отошла на несколько шагов в сторону, оглядела меня издали и сказала, что я выгляжу тоже вполне прилично.

Все это происходило на улице, возле подъезда. Потом мы вошли в парадное. И я позвонил в твою бывшую квартиру. Долго никто не откликался. Тогда Белка сказала:

– Ты ведь один раз нажал, а один звонок – это к Оле… Ее мама, наверное, еще с работы не пришла. А Еремкины на один звонок никогда не выходят. Хоть три часа подряд на кнопку нажимай! Они у себя в комнате запершись сидят… Оля говорила, что в лото играют. Это у них любимая игра. Я их даже в глаза не видела…

Тогда я позвонил два раза. За дверью сразу зашлепали комнатные туфли, загремели цепочки и засовы…

Я пишу тебе очень подробно, потому что хочу, чтобы ты знала, как идет наша «операция».

Когда Еремкина спросила: «Кто там?» – я бодро, как на перекличке, гаркнул: «Дружинники!» От испуга она сразу открыла.

Я удивился: Белка твоя, на переменках такая смелая, тут растерялась и стала меня в коридор вперед себя пропускать. Хотя я ее, как девчонку, хотел пропустить первой.

Меня же в этот момент, наоборот, какая-то необыкновенная решительность обуяла. И я пошел прямо в темный коридор.

Белка поплелась за мной.

– Коля! Коля, выйди, пожалуйста, – позвала Еремкина.

Я вздрогнул… Но оказалось просто, что ее муж – мой, как это говорится, тезка, а ты меня об этом не предупредила. Оба они оказались очень вежливыми людьми. В комнату, правда, не пригласили, но вынесли нам в коридор две табуретки, на которые мы не стали садиться.

– Вы, наверно, пришли за бумажной макулатурой? – ласково спросила Еремкина.

– Дружинники макулатурой не интересуются, – ответил я. И указал на наши повязки.

Еремкин поправил пенсне, подошел поближе, разглядел повязки и сказал:

– Оч-чень интересно! Дружинники? В таком юном возрасте?

– Представьте себе! – ответил я: смелость на меня немыслимая напала. – Мы своему старшему вожатому помогаем: он – главный дружинник во всем городе!

– И чему мы обязаны?.. – осведомился Еремкин.

– Соседка дома? – спросил я таким голосом, каким обычно задают вопросы управдомы, когда приходят разговаривать со злостными неплательщиками.

– К сожалению, она еще не вернулась с работы, – очень вежливо ответил Еремкин.

И жена его беспомощно развела руки в стороны: дескать, какая жалость!

– Ключей не оставила? – спросил я.

– К сожалению, нет… Но она скоро придет, – сообщил Еремкин.

Жена его опять молча это подтвердила. Потом я убедился, что Еремкина сама-то почти и не разговаривает, а только разными жестами подтверждает то, что говорит ее Коля.

Что твоей мамы не оказалось дома, было для меня полной неожиданностью. Ведь утром я ее предупредил, что мы с Белкой явимся ровно в семь. Наверно, она долечивала своих больных – и не успела. Да… забыл сообщить тебе, что утром, пока мы шли до угла, я изложил твоей маме весь свой план. И она, хоть у нее и нет сил сражаться с Еремкиными, обещала помочь.

– Вы что же, со злостными элементами боретесь? – спросил Еремкин.

– Боремся! – ответил я.

Белка, наподобие Еремкиной, согласно закивала головой: совсем растерялась. И я подумал: «Да, ходить на боевые задания – это не то, что орать в коридоре на своих одноклассников и без толку размахивать руками!» И еще мне показалось, что Еремкины не такие уж плохие люди и что ты, может быть, зря на них накинулась. Может, они просто чего-нибудь недопоняли?

Еремкин, например, сказал, что мы должны сражаться с нарушителями спокойствия и что он, если бы не язва желудка, сам, не задумываясь, надел на рукав повязку. Пижама у него была такая добродушная, вся в нежных цветочках. Я внимательно их разглядывал, потому что где-то, помню, читал, что своих врагов надо пристально изучать и знать даже лучше, чем друзей.

Еремкины ласково смотрели на нас, словно мы были их дорогими гостями. Они нам чаю предложили. И Белка со страху чуть было не согласилась, но тут в дверях заворочался ключ, и Еремкин радостно сообщил:

– Вот и наша соседка пожаловала!

На пороге появилась твоя мама. Она была в осеннем пальто, а из-под него выглядывал белый халат. Я подмигнул, чтобы она из-за усталости не забыла нашего утреннего уговора. Но она не забыла и очень правдоподобно удивилась прямо в дверях:

– Вы ко мне?!

– Гражданка Воронец? – спросил я.

Потом уж я вспомнил, что так обращаются только к подсудимым. Но твоя мама не стала возражать и ответила:

– Да, я.

– Мы к вам по делу!

И ткнул пальцем в повязки на рукавах.

– Что случилось? – вскрикнула твоя мама.

– Вы уезжаете? – продолжил я допрос.

– Совсем скоро…

– Очень хорошо.

– Да, это о-очень хорошо… – промямлила мне вдогонку Белка, которая как-то совсем оробела. И даже волосы ее, мне показалось, были уже не такими яркими, а слегка потускнели.

– Почему это… так уж особенно хорошо, что я уезжаю? – удивилась мама. Очень искренне удивилась – я думаю, она вполне может участвовать в самодеятельности.

– Потому, что в двух ваших комнатах мы собираемся устроить детскую комнату.

– Как это, простите? В двух комнатах устроить… одну? – вмешался мой тезка в пижаме.

– Для несовершеннолетних нарушителей, – пояснил я. – Кроме того, мы хотим шефствовать над малыми детишками, которые днем без присмотра бегают. Помогать им! Воспитывать… Может быть, мы лучше их здесь, у вас, разместим. Вы ведь детей любите?

Еремкины, как по команде, присели на табуретки, которые принесли для нас с Белкой. Но разговаривать продолжали очень спокойно и вежливо.

– Я понимаю, что в нашем городе еще мало детских садов и других внешкольных учреждений, – сказал Еремкин. – За детьми нужен неусыпный надзор. Создавать очаги воспитания! Вы проявляете благородную инициативу. Если, конечно, речь не идет… о нарушителях спокойствия. Но в общей… коммунальной квартире?

– Это ненадолго, – успокоил я. – Пока не построят специальные помещения. Всего на год-полтора…

Еремкины поднялись с табуреток.

– Не волнуйтесь, – продолжал я, – в эти освобождающиеся комнаты есть вход прямо с балкона, с улицы. А двери в коридор мы запрем, чтобы дети вам не мешали.

Еремкины снова сели.

– Они нам не помешают, – сказал Еремкин. – Но мы… можем помешать им. Ну, если детям, например, понадобится помыть руки или сделать еще что-нибудь… посерьезнее. Они же должны будут обратиться к нашим местам общего пользования, а эти места могут быть заняты: то жена стирает, то я бреюсь. Дети же народ нетерпеливый… Вы это знаете лучше меня: сами еще почти дети!

– Да-а… – согласился я. – Трудности будут. Но другого выхода, к сожалению, нет.

– Им в этих комнатах будет очень тесно, – сказал Еремкин.

– Ну, когда детей соберется много, я думаю, вы разрешите ненадолго выпустить их в коридор… Не всех сразу, конечно, а так, по пять-шесть человек.

– По скольку?

– Человека по три-четыре, – сбавил я на ходу. – Вы же не будете возражать, чтобы дети немного побегали? Или покатались на велосипеде?

– Я, конечно, не буду…

– А я буду! – сорвалась вдруг Еремкина. Она уже больше не хотела поддакивать мужу. – Где это видано, чтобы в коммунальной квартире…

– Нигде не видано, – перебил я ее. – Но у нас новый город, и пока не построят специальных помещений… Впрочем, если не хотите, чтоб в коридоре катались, тогда мы можем организовать детскую комнату с более строгим режимом. Для начинающих нарушителей…

Еремкин усадил свою жену обратно на табурет и спокойно произнес:

– Мы все должны считаться с юношеским, я бы даже сказал – с детским возрастом нашего города. Но именно заботясь о детях, этих ровесниках нашего города, я не смогу допустить… Да о чем разговор! Ведь не вы же решаете все окончательно? Есть, должно быть, и взрослые люди?

– Есть, – ответил я. – Мы можем проводить вас к начальнику штаба дружины.

– Идемте! – решительно сказал Еремкин. И прямо в пижаме шагнул к двери.

Но я остановил его, потому что еще не успел предупредить обо всем нашего Феликса.

– Нет, лучше пойдем с вами в другой раз. А сейчас мы осмотрим освобождающуюся жилплощадь…

– Пожалуйста, товарищи! – гостеприимно воскликнула твоя мама, будто видела нас с Белкой первый раз в жизни. И распахнула дверь.

Когда мы вышли на улицу, я снял с рукава твою красную повязку и сказал Белке:

– Возьми. Больше она не пригодится.

– Нет, Коля, ты можешь ее пока оставить у себя, – застенчивым и как бы не своим голосом ответила Белка. – Пожалуйста… Оставь ее.

Но я отдал повязку: ведь Феликс не доверял ее мне.

О том, что будет дальше, я тоже подробно тебе напишу.

Сейчас очень поздно. Я решил написать тебе обо всем сразу, за один вечер, потому что сегодня произошло очень много важного. Сижу за столом и пишу…

И никаких уроков на завтра не приготовил. Но это ничего: уроки задают каждый день, а такое важное задание я выполняю первый и, может быть, последний раз в жизни.

Елена Станиславовна сказала, что в коллективе каждый должен считаться с другими, а я не гашу свет и, стало быть, не считаюсь с Нелькой, которой давно уже пора спать.

Кончаю писать.

Коля