В начале мая Англии достигли потрясающие новости. Войска Британии и Португалии не только прорвались за тесные границы укреплений, воздвигнутых вокруг Лиссабона, но после серии маневров и контрманевров, перемежающихся самыми кровопролитными сражениями этой войны, полностью вытеснили французов с португальской земли. Массена, один из величайших французских генералов, командовавший крупнейшей армией, когда-либо доверенной Наполеоном одному из своих заместителей, потерпел сокрушительное поражение. За четыре недели англичане смогли продвинуться на триста миль, потеряв всего четыре тысячи человек против двадцати пяти тысяч у противника. С характерной для него сухостью лорд Веллингтон объявил португальцам, что беспощадный враг бежал через Агеду и жители страны могут вернуться в свои дома.
Критики наконец затихли. Даже самые ожесточенные виги, что так долго предрекали крах и разгром и кричали о недисциплинированности и некомпетентности, изменили свои взгляды. Обе палаты парламента выразили признательность за проведенную кампанию, и никогда прежде ораторы не были более единодушны. Как писал Россу Каннинг: «Но поменяй Принни свое мнение (и отношение), все пошло бы коту под хвост».
Некоторые противники, такие, например, как преподобный доктор Холс из Труро, предсказывали, что теперь уж Наполеон возьмет кампанию в свои руки и сметет «джонни» обратно в море, но ничто не могло помешать подъему национальной гордости и оптимизма. Проклинаемый всеми генерал Веллингтон внезапно стал фигурой международного масштаба.
Привычка радоваться делам, совершенно его не касающимся, не была присуща натуре сэра Джорджа Уорлеггана. Однако, проезжая в почтовой карете по Хай-Кросс, он ощутил, как и его собственная душа вспыхивает искрами при виде танцующих языков пламени праздничного костра. Остановившись у Большого дома, он быстро поднялся по ступенькам. В дверях его встретил лакей в парике.
Сейчас Джордж как никогда скучал по Элизабет — все еще скучал по прошествии стольких лет. Недавно один новоиспеченный вдовец, каким некогда случилось быть и самому Джорджу, сказал в его присутствии: «Что толку от имущества, если владеешь им в одиночестве». И Джордж полностью познал эту горькую истину. Невозможно было скрывать счастливый поворот судьбы, постигший его теперь, после двух месяцев серьезных треволнений. Тем не менее, его мать, Валентин и маленькая Урсула находились в Кардью. Матери в любом случае нездоровилось, к тому же у нее отсутствовала всякая деловая жилка — порой некоторые даже задавались вопросом, как ей удалось воспитать Джорджа, — Валентин же был слишком молод, а еще замкнут, язвителен и невыносим, чтобы разделить с ним страхи и облегчение.
Изысканная и утонченная красавица, в которой Джордж так нуждался, одиннадцать лет назад умерла при родах и теперь обратилась лишь в горстку праха и кучку костей. Несмотря на весь свой аристократизм, Элизабет сумела бы разделить его чувства. Они насладились бы этим вместе. Однажды, думал он, и ожидание, быть может, окажется не столь долгим, даст бог, он встретит женщину, которой сможет доверять. Он не видел Харриет Картер со времен званого вечера у Гордонов. Он не имел права искать её руки, когда мог предложить ей в качестве свадебного подарка лишь свое вероятное банкротство. Единственным человеком одной с ним плоти и крови — если можно приписывать ему наличие подобных субстанций — в этом доме оставался лишь старик Кэрри. И уж ему-то, без сомнения, лучше прочих удалось бы постичь причину удовлетворенности Джорджа. Но без всяких эмоций. Разговор больше напоминал бы беседу с бухгалтерской книгой.
Войдя в гостиную, Джордж протянул руки к камину. Мысль отправиться на поиски дяди не приносила удовольствия. Он потянул за колокольчик.
— Сэр?
— Принеси мне бренди. 1801 года. Наполовину пустой графин найдешь в моем кабинете. И, Бейкер, спроси моего дядю, не будет ли он столь любезен явиться сюда. Если он уже отошел ко сну, попроси его спуститься.
— Слушаюсь, сэр.
В ожидании Джордж с наслаждением расправил плечи. Даже с введением платных дорог долгая езда в почтовой карете продолжала оставаться испытанием. Бренди принес другой лакей. В комнатах для слуг знали: искать утешения в хозяйском алкоголе — плохая идея, сэр Джордж всегда помнил уровень жидкости в графине и точное количество бутылок в погребе.
Джордж взял бокал и сделал глоток. Шаркая, вошел Кэрри. Он еще не спал, но его черный шерстяной сюртук отлично сошел бы за халат.
— Итак, ты вернулся. Давно пора, — фыркнул дядя. – Ты шлялся где-то четыре дня. За четыре дня мы потеряли шесть тысяч. В среду чуть не началась паника. Фермеры и прочий сброд съезжаются на ярмарку. Остатки твоей собственности на севере придется продать, даже по бросовой цене.
— Не было никакой паники, — поправил его Джордж. – Стабильный отток. Утрата доверия и ничего больше. Все банки нынче переживают суровые времена.
— Мы переживаем их из-за твоей глупости! Чтоб ты знал, на прошлой неделе клиенты раз за разом отказывались от наших векселей и требовали золото! А лавочники… Должен поставить тебя в известность, что лавочники этого города предпочитают векселя Банка Корнуолла!
— Теперь этому настанет конец.
— Слышал я кое-что. — Кэрри дергал длинным носом. — Оправдания, которые придумали местные лавочники — они утверждают, будто у них нет сдачи, чтобы не сдавать серебро и медь с наших векселей! Теперь этому настанет конец? О чем это ты?
— Последние три ночи я провел с сэром Хамфри Уильямсом, — сказал Джордж, – у него дома в Солтэше. Он старший партнер Банка Корнуолла и Дэвона в Плимуте, а кроме того — человек, обладающий большим влиянием. Мы пришли к соглашению.
— Мне известно, кто такой Хамфри Уильямс. — Кэрри замолк, комкая рукой подол своего одеяния. Казалось, еще чуть-чуть, и можно было бы расслышать, как в голове его вращаются шестеренки. – К какому соглашению?
— Мы станем партнерами. Свободное, но обязывающее партнерство, в котором один гарантирует другому свою поддержку. Разумеется, до определенного предела, хотя распространяться об этом не стоит.
— Сколько?
— Для начала – двадцать тысяч фунтов.
— Как мы можем гарантировать подобное в нынешнем положении?
— Её частично покроют, как ты изволил выразиться, остатки моего северного имущества. Ты советовал мне избавиться от него, я так и сделал. Продал все до последнего! Ты доволен? Позволь тебе налить.
Кэрри отмахнулся от предложения, словно от назойливого комара.
— Но чтобы как-то повлиять на мнение обывателей…
— О чем-то стоит объявить публично. Разумеется. В том и есть весь смысл соглашения. Подобное заявление немедленно восстановит доверие. Банк Дэвона и Корнуолла хорошо известен даже здесь, в западной части графства.
Оба умолкли. Подойдя к окну, Джордж выглянул на улицу. Огней праздничного костра отсюда было не видно, однако на колокольне церкви Святой Марии плясали блики мерцающего света.
— И что они получат? – спросил Кэрри.
— Сэр Хамфри всегда мечтал о расширении сферы своих интересов. Постоянные взаимоотношения с нами позволят его банку увеличить влияние, охватив большую часть Корнуолла.
С улицы раздался взрыв смеха.
— Как считаешь, мы выиграли войну? — спросил Кэрри. — Их по-прежнему в двадцать раз больше. Я поставил бы на то, что они снова нас погонят, да лелею теперь некоторые надежды на счет этого Уэлсли.
— Веллингтона.
— Уэлсли. Он начинал с этим именем. Итак, теперь ты наконец избавился от всех этих безумных инвестиций.
— Уверен, что пожалею об этом. Даже эта война не может тянуться вечно. В долгосрочной перспективе они принесли бы большую прибыль. Но теперь наши позиции в безопасности. Доверие будет восстановлено в полном объеме.
Кэрри поскреб голову под домашней шапочкой.
— Полагаю, ты ждешь моего одобрения. Но я страдаю подозрительностью. И подозреваю, что эти люди будут вмешиваться в наши дела.
— Не будут. Это оговорено. У каждого из нас свой путь, кроме оговоренных гарантий. — Джордж во второй раз наполнил свой бокал бренди. Первый уже согревал его сердце и желудок. Тепло очага расслабляюще ласкало спину. – Кое о чем мы еще не договорились. О смене названия.
— Что?!
Сделав осторожный глоток, Джордж потер подбородок и выглянул в окно, а затем сгорбился и развернулся.
— Это еще не решено. Сэр Хамфри предложил… Ввиду того, что собственное его имя не отражено в названии банка, и учитывая его известность в графстве... и здесь мне нечего возразить... он предложил нам назваться «Уорлегган и Уильямс».
Кэрри тут же засопел.
— Боже, Джордж. Да если бы твой отец был жив!
— Но его нет, дядя. И я не думаю, что в исключительных обстоятельствах он стал бы сильно упираться. Было время, и тебе не стоит об этом забывать, когда нам следовало бы считать подобное честью. Имя Уильямса рядом с нашим!
— Ты знаешь, как он относился к нашему имени! Отлично знаешь, Джордж! Мне казалось, что ты относишься к нему так же! Всегда такой гордый, такой уверенный, что имя Уорлегганов стоит уважать – о да, и бояться!
— Заметь, — сказал Джордж, — я не предлагаю от него отказаться. Я предлагаю лишь связать с ним еще одно – и какое, в конце концов. Наше имя должно быть первым… Вне зависимости от всех неосмотрительных инвестиций, которые я, возможно, некогда сделал, пришла пора объединиться. Времена маленьких банков канули в прошлое. В этом году Корнуолл постигло по меньшей мере четыре банкротства: Робинсон в Фоуи, капитан Кудлипп в Лонсестоне…
— Мелкая рыбешка! – прорычал Кэрри. – Мелюзга! Мы мелкими не были — не настолько. Но из-за твоих грубых ошибок… К тому же… Следовало бы посоветоваться со мной. Нужно было спросить совета у меня, прежде чем проводить подобные комбинации!
— Ты рассуждаешь о нашем имени, — сказал Джордж. — Но кому его носить? Тебе семьдесят один. Мне вот-вот стукнет пятьдесят два. Есть только Валентин. Возможно, через пять лет он захочет войти в дело, но пока я не вижу ни малейших признаков подобного желания. Я действительно не уверен, что его характер хоть когда-то позволит ему взять бразды правления. Я часто призывал его к дисциплине. На самом деле, я возлагаю больше надежд на малышку Урсулу, но она не будет всю жизнь носить фамилию Уорлегган. Мы не обучили никого, способного взять на себя ответственность — и это был наш собственный выбор, ведь мы никогда не желали делегировать полномочия, но сейчас нам нужна новая кровь. Эта связь, этот договор — первый шаг.
Кэрри кашлянул и сплюнул в огонь. Шипящая слюна пузырилась на решетке.
— Я простудился, — пробормотал он. — Постоянно простужаюсь. Прямо как твой отец.
— Тебе стоит больше отдыхать и двигаться. Устраивать себе побольше выходных.
— Кому нужны выходные? — раздраженно заявил Кэрри. — Отдохну после смерти, скорое пришествие которой ты столь уверенно предсказываешь. Тогда имя Уорлегганов может катиться к дьяволу, мне плевать!
— Возможно, так и будет, — пробормотал Джордж себе под нос.
— А? Что-что?
— Какие бы чувства тебя сейчас ни обуревали, дядя, я уверен, ты свыкнешься с мыслью о подобном союзе. Уверяю, это не только уменьшит тревожные настроения в графстве, но и обеспечит нам огромную свободу пользоваться собственными деньгами без угрозы, маячащей за нашими спинами. Заметил ли ты, что Банк Корнуолла пытается раздувать незначительное пламя волнений? Потому что я, кажется, заметил!
— Он, вне всякого сомнения, не сделал ничего, чтобы нам помочь. Если учесть сотрудничество с твоим другом Полдарком, я этому не удивлен.
Джордж налил себе еще полбокала. Он никогда не видел ничего хорошего в том, чтобы переусердствовать с алкоголем, даже по случаю такого праздника. А это действительно был праздник. Он словно выбрался из темного зловещего коридора, что бы там ни говорил Кэрри. Трагически потерянных денег не вернуть. Но он может начать строить все заново. И стоило только взглянуть на принадлежащие ему промышленные и торговые предприятия графства, чтобы понять — они надежны, уж точно процентов на девяносто, а их перспективы весьма высоки. В течение последних жутких месяцев, он часто и столь же искренне, как и Кэрри, задавался вопросом — какой дьявол заставил его столь глубоко увязнуть в делах, ему совершенно не понятных, и почему со всем имевшимся у него тогда состоянием он не позволил леди Харриет принять или отклонить его брачное предложение.
Теперь его тылы защищены, и он может начать возрождение.
В глубине сознания Джорджа болезненно шевелились какие-то замечания, брошенные Кэрри, какие-то оброненные им слова – крошечный червячок сомнений, едва ли заслуживающий внимания, но отнюдь не оставшийся незамеченным. И он определил источник.
— Жаль, — бросил он.
— Чего?
— Я продал акции Уил-Лежер Джону Тренеглосу за четыреста фунтов. Я придержал бы их, будь обстоятельства менее напряженными.
— Тебе от них не было никакого проку, — язвительно бросил Кэрри. — Кто еще мог дать столько за заброшенную шахту?
Джордж допил свой стакан.
— Давай, дядя. Последний бокал перед сном.
— Ох, хорошо, если ты так настаиваешь. Но должен предупредить, это вызывает у меня изжогу.
— Четыреста фунтов за дырку в земле. Сомневаюсь, что там найдется что-нибудь еще. Но это же рядом с собственностью Полдарка, и я слышал, дела на Уил-Грейс обстоят не очень хорошо. Подозреваю, за Тренеглосом стоит Полдарк. Я предпочел бы помешать его деятельности.II
Письмо от капитана 43-го Монмутширского пехотного полка Джеффри Чарльза Полдарка капитану Россу Полдарку, Нампара, Корнуолл.
Под Альмейдой, 18 апреля 1811 года
Дорогой дядя Росс!
Лишь во время передышки, когда мы бок о бок стояли под пулями на туманном склоне Буссако, мне в голову пришла мысль, что ты мне совсем не дядя, а кузен или, полагаю, если быть совершенно точным, двоюродный дядя.
Тем не менее, прежде ты был мне дядей, а потому дядей должен остаться.
Помнишь ли ты то сентябрьское утро после атаки? Когда ты бросился в атаку, жаля врага пулями, словно мальчишка перепрыгивая через камни и мертвых французов, стреляя и пронзая противника наравне с лучшими. Подобное неповиновение приказу, как мне кажется, фактически можно было бы приравнять к мятежу. Повезло, что удалось достать тебе полковой мундир — хотя сидел он туго, и, как я обнаружил позже, разошелся по швам на плечах. В противном случае ты рисковал получить пулю в спину от кого-нибудь из наших разгоряченных парней! В тот день я подумал: «В этой битве сражаются два кузена, два Полдарка, и будь я проклят, если знаю, от кого дух захватывает больше». Убивать и самому быть убитым — дело довольно грязное, но мне кажется, в тот день на нас снизошло в некотором роде вдохновение!
Я перечитываю твое письмо из Лондона. Счастлив, что ты благополучно добрался до дома. Мне стыдно, что я не удосужился написать ответ. Для всех нас эта зима выдалась тяжелой, многие из лучших офицеров больны или ранены, некоторые же из худших выпрашивали — и получали! — отставку, чтобы вернуться домой. Временное бездействие и болезнь оказались одинаково утомительны, но с начала марта мы шли в наступление и сражались, шли в наступление и сражались. И так день за днем, блестяще и ожесточенно.
Увы, время это нельзя назвать счастливым, ибо наши непрекращающиеся победы были отравлены ужасами, поджидающими нас в отвоеванных деревнях и городах. Знаешь ли, кузен — ради разнообразия, пожалуй, назову тебя так... Так вот, знаешь ли, кузен, прежде я считал, что сражаюсь со свирепым, но храбрым и благородным врагом? Я столкнулся с многочисленными примерами уважения и дружбы между французами и англичанами.
Зачастую было трудно помешать сближению между простыми солдатами до и после битвы. Они словно бойцы на ринге. Как только драка заканчивается… И генералы ничуть не отличаются. Сульт, который воздвиг Муру памятник в Корунье, наглядный тому пример. Но здесь, в отношении к португальцам... Мы шли, маршировали, ехали, а мимо нас тянулись мили покойницких, гниющих трупов, изнасилованных и замученных женщин, детей, повешенных вниз головой, оскверненных церквей, искалеченных священников, мужчин с выколотыми глазами… Это изменило мое мнение. Может ли простая война превратиться в возмездие? Для португальцев — вне всякого сомнения.
Теперь мы встали лагерем под Альмейдой. Там оставили гарнизон французы, и дьявольской работенкой будет выкурить их оттуда. Как ты наверняка отметишь, я снова вернулся на ту реку, где потерял кусок челюстной кости. Я пережил эту зиму, но удача от меня отвернулась. Я потерял своего хорошего друга Сандерса. И Партриджа. Ядро оторвало ему голову вскоре после того, как мы покончили с завтраком. Ты встречал обоих, так что должен помнить. Партридж — это длинноволосый блондин.
Кстати, ваше военное ведомство смягчило свое отношение к повышениям и удостоило Гектора МакНила чести быть произведенным в очередное звание! После твоего отъезда я неоднократно встречался с ним. Достойный уважения человек, однако голова его полна рассказов о скверных старых днях, когда каждый житель Корнуолла — по его мнению — был контрабандистом.
Выражаю глубочайшую свою любовь тете Демельзе, Джереми, Клоуэнс и Изабелле-Роуз, Дрейку, Морвенне, Сэму, Заки Мартину, Бену Картеру, Джеки Хоблину, Джуду и Пруди Пэйнтерам — коль они еще живы — и всем прочим твоим друзьям, которые, как тебе кажется, могли бы помнить меня, и которым я могу быть представлен.
Я тоже мог бы получить отпуск, если бы просил. Но я не стал — отчасти потому, что, как я считаю, война на полуострове входит в победную фазу, отчасти потому, что воссоединение (что за библейское слово!), иначе сказать возвращение, мне кажется неуместным. Я знаю, что многие друзья были бы мне рады, но с учетом моих обязательств, это все еще не настоящее воссоединение.
Возможно, со временем все изменится.
Как прежде, твой любящий племянник, (кузен — двоюродный племянник?)
Джеффри Чарльз
Объявление в «Королевской газете Корнуолла» от 18 мая 1811 года.
«Банк Уорлеггана уведомляет о начале сотрудничества с банком Плимута, Солтэша, Бодмина и Лискерда в Корнуолле и Дэвоне, начиная со следующего понедельника, 20 мая 1811 года.
Эти изменения ни в коей мере не затрагивают активы и векселя Банка Уорлеггана, Труро, а призваны лишь еще лучше защитить интересы клиентов, а также расширить возможности банка. С этого времени Банк Уорлеггана будет называться Банк Уорлеггана & Уильямса. Партнерами выступят сэр Джордж Уорлегган, сэр Хамфри Уильямс, мистер Кэрри Уорлегган и мистер Руперт Крофт.
Письмо лорда Эдварда Фитцмориса мисс Клоуэнс Полдарк, 16 июня 1811 года.
Дорогая мисс Полдарк!
Рискну написать Вам снова, убедив себя в том, что мое первое письмо, быть может, затерялось в дороге, возобновить, пусть лишь насколько то позволяют формальности письма, нашу февральскую дружбу и сказать, что я искренне надеюсь на Ваше благополучное возвращение домой. Верю, там Вы сумели насладиться всеми разнообразнейшими прелестями, что предлагают нам весна и лето. Корнуолл так далеко отсюда, и хоть на западе я чувствую себя местным жителем, мне никогда не доводилось бывать в вашем округе, лишь однажды я добирался до Эксетера.
Вместе с этой запиской или вскоре за ней последует письмо от моей тетушки с приглашением провести конец июля с нами в Бовуде. Это семейный обычай (и я до сих пор охотно ему следую) — большую часть сезона провести в Лондоне, затем пару недель в Уилтшире, а затем отправиться в наш шотландский домик, чтобы поохотиться на глухаря. А это значит, нас ждут прекрасные дни в Бовуде, где соберется большая часть моей семьи, и мы с тетушкой были бы очень рады увидеть там Вас. И хоть это далековато от Корнуолла, путь не длиннее половины дороги в Лондон. Надеюсь, нам удастся убедить Вас, что путешествие того стоит.
Разумеется, письмо тетушки будет адресовано Вашей матушке, а, кроме того, будет содержать приглашение и для неё, чтобы Вы не чувствовали себя неловко без сопровождения.
Поверьте, дорогая мисс Полдарк, ваш приезд доставил бы нам огромное удовольствие.
С искренним уважением,
Эдвард Петти-Фитцморис