— Мои ноги! — я простонал не чувствуя их совершенно — Я не чувствую их! Черт дери, что со мной и с моими ногами?! — я кричал на весь медицинский кубрик как ненормальный по-русски, ругаясь матом на всю эту каюту, всполошив здесь всех.

Выйдя из бессознательного состояния, я сев на своей теперь медицинской постели, пытался растереть свои ноги. Но, все безрезультатно. Они были совершенно нечувствительны к растиранию.

— Черт подери! — я выл от немощности — Что со мной?!

— Потерпите немного — произнес, по-английски, через рядом стоящего моряка переводчика, судовой иностранец доктор — Они через некоторое время отойдут. Это все вода и время вашего долгого пребывания в ней. В состоянии полного бессознательного состояния и недвижимости. Нужно только подождать. Я вам сделал инъекцию. Все должно прийти в норму.

— Черт подери! — произнес громко я — Где я?! — я смотрел на окруживших мою больничную в медицинском кубрике постель пришедших сюда людей.

Здесь был капитан какого-то корабля, на котором, теперь находился я, и судовой врач с медсестрами. И часть команды, похоже, пассажирского круизного лайнера. Мне показалось, что это были англичане.

— Я, что на корабле?! — спросил громко я, пытаясь выговаривать слова по-английски — На пассажирском судне?!

Но слова еле вязались на моем иссохшем от морской соли языке. И меня лихорадило. Возможно от той самой инъекции. Внутри был жар, и болела голова. Она у меня так болела по молодости. Но, потом, все прошло, и болела она редко. Но, сейчас она, просто раскалывалась, и боль была несносной. И меня это нервировало еще дополнительно к моим бесчувственным ногам. Я, просто, не находил себе места.

— Черт вас всех дери! — кричал я как сумасшедший — Где я нахожусь?! И что со мной?! Почему так чертовски болит голова. И в ушах какой-то шум?!

— Вы находитесь на круизном пассажирском лайнере «FANTASIA» круизной кампании «Сruises» под флагом USA, идущий рейсом из Италии назад в США — произнес стоящий перед моей больничной постелью высокий полноватый в форме капитана молодой, лет тридцати или сорока мужчина. По обе стороны от него стояла некоторая часть его команды, включая остальных офицеров круизного судна и судовых врачей.

— Мы нашли вас в открытом океане по сигналу SOS! Вами посланному или вашим затонувшим судном. Мы смогли вас подобрать с воды. И только одного плавающего среди судовых обгоревших обломков.

— Одного?! — я продолжал, громко говорить на той же интонации, и на английском — Почему одного?! А, где все?!

— Мы не знаем — произнес капитан — Возможно, погибли или, уплыли, бросив вас одного. Возможно, посчитали мертвым.

— Вот как! — произнес громко я. Голова гудела как паровоз, и звенело в ушах. И я, плохо, даже слышал — А, мои ноги! Что с ними?!

Казалось, я схожу уже с ума от всего, что со мной сейчас происходило.

— Сейчас 30 июля и восемь тридцать утра, как мы вас нашли, и вы пришли в себя. Скоро все восстановиться — произнес, видимо старший на этом корабле судовой врач. Тоже высокого, под стать капитану роста и в белом, как и все врачи, халате.

— Это все из-за чрезвычайно долгого пребывания в воде при резком перепаде дневной и ночной температуры в подвешенном практически горизонтальном состоянии, близкой к невесомости. Почти, как у космонавтов. Только, чуть хуже. У вас отошла вверх к голове кровь. И отключились полностью ноги. Поэтому болит голова и со слухом некоторые проблемы. Но, все приходит в норму и сейчас не смертельно. Сейчас поднялась, по всей видимости, еще и температура. И организм стал восстанавливаться и приходить в норму. Скоро будет вниз приток крови. И отойдут и заболят ваши ноги. И придется делать обезболивающее. Вы не представляете, сколько пришлось приложить усилий, чтобы отмыть вас от какой-то зеленой морской слизи, пока вы были без сознания. Возможно, она согревала вас в воде, как в этакой целлофановой пленке или упаковке. Состав ее странный. И пока, непонятен. Но, явно от какого-то морского органического и живого существа.

Я смотрел на доктора пристальным непонимающим, вообще всего происходящего глазами — Черт, вас дери! — выругался снова я, не веря всему, что слышал. Казалось это какой-то сон, дурной кошмарный сон, а не

реальность.

— Вы скажете, наконец, где я нахожусь?! — прокричал я — И что со мной?!

— Вы русский? — спросил неожиданно капитан, слыша русскую ругань. И речь, поняв, что я все-таки, понимаю еще и по-английски, раз начал говорить на этом языке, перехватив инициативу у доктора.

— Ну, русский! — я прокричал, выходя из себя. И перевел ошарашенный и взбешенный уже взгляд на капитана корабля — И что с того!

— Понимаете — произнес, снова громко, но выдержанно, судовой врач — Вы очень долго были в глубокой отключке. Это когда организм попадает в критическую ситуацию, между жизнью и смертью. Он, просто отключает сознание. И борется автоматически за собственную живучесть. Как в данном случае с вами. Судя по вашему состоянию вы действительно были невероятно долго в открытом океане и в воде.

Он поинтересовался тут же — Как, кстати, ваше имя? А то, при вас не найдено ни каких документов, кроме формы моряка.

— Владимир! — произнес я доктору и всем присутствующим здесь.

Я немного успокоился, и пытался быть теперь, более уравновешенным, понизив интонацию своего голоса.

— Ивашов Владимир, Семенович, если угодно! — добавил я, обращаясь непосредственно к доктору. Доктор, вообще оказался более лояльным и разговорчивым в отличие от других.

Со мной в основном разговаривал он. И сам капитан спасшего меня корабля. Остальные, делая круглые и удивленные глаза, лишь переговаривались полушепотом между собой вокруг моей больничной постели.

— Вы пробыли в океане, не менее двенадцати суток. Двенадцать суток в океанской воде — произнес, вместо капитана сам доктор — Пока мы не подобрали вас.

— Не подобрали меня?! — я удивленно и громко спросил, как бы всех разом. По новой, постепенно доходя до сказанного выше. До меня, вообще сейчас все трудно доходило. И я, снова спросил — Двенадцать суток в океане?!

Я покрутил своей взъерошенной растрепанной русой русского моряка с не бритым лицом головой по сторонам. И осматривая себя. Я был полностью, теперь в больничной пижаме.

— А, где моя одежда?! — спросил, удивляясь в нешуточной панике, осматривая всего себя.

— Не волнуйтесь — произнес уже капитан лайнера — Как только выздоровеете, сразу мы вам ее вернем. Можем, выдать более новую, хоть и нашу корабельную форму.

— Нет спасибо, не надо! — произнес я, так и не понимая, до сих пор, как тут очутился — Лучше верните мне мою!

Я еле слышал от этого гула, что произносил доктор и капитан пассажирского лайнера.

— Хорошо — произнес капитан — Вернем, как только встанете на ноги. А, пока, будете находиться здесь в корабельном лазарете до полного выздоровления.

Я покрутил головой, оглядывая все вокруг. И всех присутствующих, возле меня, и моей больничной судовой постели.

— Сколько, говорите время? — спросил я.

— Восемь тридцать утра на судовых часах — ответил капитан пассажирского лайнера.

— А, где Джейн?! — спросил я, вдруг вспомнив о своей любимой — Где, моя девочка Джейн?! Она была со мной в океане! Где она?!

Я занервничал. И закрутил сильнее по сторонам головой

— Где, моя Джейн?! Капитан! — снова, панически напугано, прокричал я.

— Какая, Джейн? — спросил капитан океанского круизного лайнера, смотря сначала на меня, а потом на остальных, кто был в больничном лазарете океанского корабля. Словно, обращаясь еще и к ним.

— Моя Джейн?! — я произнес дрожащим голосом. И затрясся. И в панике посмотрел на капитана, одуревшим перепуганным и ошеломленным взглядом.

— Она была со мной там! Моя красавица Джейн! Куда вы ее дели?! — совершено не понимая уже ничего, закричал в ужасе я — Где она?! Она

была со мной в океане! Куда вы ее дели?!

— Успокойтесь, пожалуйста — произнес доктор, но я не хотел его слушать. Я хотел соскочить и выскочить из судового лазарета, но мне не дали, отключившиеся напрочь, до самой задницы мои ноги.

— Черт бы их побрал! Как и вас всех! — прокричал в отчаянии я — Верните мне ее! Хоть мертвую, но верните! Слышите меня! Капитан!

— Успокойтесь, Владимир — повторил доктор — Вам нельзя сейчас нервничать.

— Хрен, вам, успокойтесь! — я кричал как полоумный — Где, моя девочка Джейн! Где, моя любимая! Я хочу ее видеть!

Все замолчали, будто, тоже не понимают ничего из ого, что спросил у них я. И не понимают, вообще, теперь меня. Они все уставились на меня вопросительно с удивленными глазами. Все от капитана, матросов и судового с медсестрами врача.

— Слышите меня?! — продолжал я кричать на всех — Верните мне мою Джейн!

— Вы матрос с потерпевшего крушение грузового судна «KAТНАRINЕ DUPONТ»? — спросил, перебивая мой крик сдержанным капитанским громким голосом, снова капитан.

— Да! — крикнул я ему, чувствуя, как схожу с ума от горя и безвозвратной утраты.

— А что?! — я смотрел, теперь, снова на него уже с опаской, услышать что-либо страшное.

— Да — произнес, выдавливая из себя через силу я — Я с «KAТНАRINЕ DUPONТ»! Черт вас подери и что?!

— А катастрофа случилась по-вашему 17 июля, так? — спросил снова капитан.

— Так! — ответил ему я, стукая по бесчувственным своим ногам.

— Все совпадет с моим запросом в международное судоходство — ответил капитан — Дата гибели сухогруза совпадает с вашими показаниями.

— Я что на допросе? — прокричал нервно я — И что с моими ногами?

Капитан корабля покачал удовлетворенно моим ответом.

— Значит вы пробыли в открытом океане двенадцать суток — ответил он мне.

И тут же представился — Я капитан Эдвард Смит. А, это судовой наш доктор Томас Эндрюс. Вы теперь в его подчинении до момента пока он вас на ноги не поставит.

— Ну, прям очередной Титаник! — прокричал, перебивая капитана в бешенстве ехидно я — Вы издеваетесь?!

Но, он продолжил, также четко и выдержанно, сохраняя сдержанность и здравый рассудок, в отличие от меня.

— В четыре часа утра мы получили сигнал SOS! С вашего терпящего бедствие сухогруза — ответил мне капитан лайнера Эдвард Смит.

— Сигнал SOS! — переспросил я, вспоминая идущий из глубины океана подо мной тот сигнал о помощи с Арабеллы.

— Буквально сутки назад, с момента первого поступившего на наш борт сигнала с вашего затонувшего грузового судна. И шли все это время сюда. И нашли, только вас в воде. Вы были без сознания среди груды обгоревших судовых обломков. И кроме вас, там не было никого. Никого в двухстах милях от Каролинских островов. В направлении открытого Тихого океана. И это тоже, является загадкой для всех нас. Сигнал не состыкуется с временем вашего, чрезвычайно длительного пребывания в воде. Словно, был отправлен всего лишь сутки назад. И совершенно не вами.

— Он был отправлен мной с яхты Арабелла! — прокричал я — Я отправил сигнал бедствия! И где, моя Джейн?! — уже не находя себе места, взбешенно произнес я

Я был в бешенстве. Все эти дурацкие расспросы и вопросы этих американцев. Я даже не вникал в то, что они говорили мне.

— Где, моя девочка Джейн?! — Я не унимался и кричал, выходя из себя на весь медотсек корабля.

— Она любила безумно меня и ждала от меня ребенка — я, снова кричал как полоумный — Где она?!

Они все отвернулись от моей постели, и шептались. Я расслышал некоторые их слова.

— Он это о ком? — спросил капитан у доктора.

— Не знаю — произнес ему в ответ. И всем остальным присутствующим возле моей постели доктор.

— Какого черта, вы там все шепчетесь! — прокричал взбешенный уже не находя себе места я — Что с ней?! И куда вы ее дели?!

Капитан Эдвард Смит повернулся ко мне и продолжил — Вы были найдены на месте затонувшего судна «KAТНАRINЕ DUPONТ». Это все что мы, можем вам сказать. И совершенно один. Без вещей, документов. И кого-либо еще. И это могут все здесь присутствующие подтвердить, как и все пассажиры нашего лайнера, видевшие ваше чудесное спасение.

Доктор Томас Эндрюс продолжил — Вы были совершенно одни. И никого, кроме вас не был найден на месте крушения того сгоревшего в Тихом океане судна. Среди ящиков бочек. И прочего обгоревшего мусора затонувшего вашего грузового судна. Вы крепко держались левой рукой за один плавающий ящик. И были без сознания. Вокруг вас крутились дельфины. Наверное, отпугивая молотоголовых акул. И было какое-то странное лилового света свечение. Свечение охватывало все вокруг на большое расстояние. Оно, словно, шло от самой воды, и помогло вас быстро найти. Один, даже дельфин приблизился к нашему лайнеру, выпрыгивая высоко из воды перед бортом и носом нашего судна. И проводил нас до места вашего крушения. Словно, его кто-то заставил это сделать. Но, откуда это взялось само свечение? Что это было за свечение, мы и сами не понимаем? И там, где мы вас подобрали, больше никого не нашли.

— Вот, черт! — я схватился за больную свою со щетиной на лице и растрепанными выгоревшими на солнце волосами голову — Черт! Черт! Но, как, же так! — в диком неистовом отчаянии и в слезах, произнес дрожащим голосом уже я — Как, же так! Моя, девочка Джейн! Моя, любимая! Как же вы ее не могли видеть там! Она была рядом со мной!

— Ничего не понимаю — произнес капитан Смит, смотря на всех, пожимающих на его вопрос плечами, присутствующих, словно ожидая от них иного ответа.

— Мы прибыли сюда с момента поступления сигнала SOS! с вашего сгоревшего и затонувшего сухогруза — продолжил он, уже повернувшись ко мне — И кроме вас в воде не было уже никого. Только одни вы. И все.

— Может с ним была еще женщина — кто-то из толпы произнес — Может, она утонула. Он ведь пробыл в океане двенадцать суток. А за такое время вряд ли кто-то кроме него смог бы выжить. Он это аномалия какая-то. Чудесное природное явление. Или спасение.

— Заткнитесь, вы все, черт вас дери! — прокричал я — Заткнитесь со своими дурацкими доводами о моем чудесном спасении. Она не могла, вот так, просто, взять и утонуть! — прокричал я всем, потупив, скрывая свои текущие по лицу слезы свой безутешный от горя взор в постель — Она не могла, просто взять и утонуть! Она отлично плавала. И была в гидрокостюме акваланга. Как и я. И я ее держал, крепко, прижав к себе. И мы были все время вместе! Она не могла, просто утонуть! Не могла! Моя Джейн! Любимая, моя Джейн! — повторил я, плача себе на грудь. И глотая с трудом слюну иссохшим от морской соли горлом.

— Может, кто-нибудь видел ее?! Женщина. Брюнетка. Латиноамериканка! Загоревшая до черноты, почти как я, Латинка! — я, произносил плача, как ребенок. Я смотрел на присутствующих при моем чудесном спасении иностранных коллег моряков. И на свои руки и на тело под пижамой, видя совсем его не таким, каким оно недавно у меня было. Почти, как уголь от плотного, как и у моей Джейн тропического загара. Оно было обычным без малейшего на то признака. И я, просто уже не понимал, что вообще происходит дальше. Я, похоже, действительно, сходил от головной боли. И всего непонятно и происходящего с ума.

Я уже растерянно, и запинаясь на каждом слове, произносил свои слова, то по-русски, то по-английски, совершенно теряясь в пространстве и во времени.

— Она из Сан-Франциско из Калифорнии! — произносил в диком отчаянии я, от собственного непонимания вообще, что со мной такое происходит. И от своего теперешнего отчаянного бессилия. И непонимания, куда я, вообще угодил.

— Был еще Дэниел! — продолжал я плача, как ребенок — Брат моей любимой Джейн. И яхта была Арабелла! Яхта затонула. И мы с Джейн оказались в воде. Джейн была ранена. И я, держал ее своими руками в бурю в океане! Куда она пропала?!

— Arabelle? — переспросил на английском капитан Эдвард Джей Смит.

— Arabelle! Arabelle! — передразнил я его на английском. И внезапно, снова, сорвался на крик — Да, черт, подери, что такое со мной происходит?! Кто-нибудь объяснит мне наконец-то?! Я схожу с ума!

— Мы никого там не нашли, кроме вас — произнес, снова доктор Томас Эндрюс — Кроме вас — он повторил — И кучи обгоревших до основания обломков — произнес снова, подменив доктора капитан Эдвард Смит — Вы были всего один в океане. И ни какого на вас не было гидрокостюма от акваланга. Вы были, только в своей русского моряка рабочей одежде.

И кроме, всего прочего, вы странным образом вполне здоровы, даже без солнечного обширного ожога на открытых местах на открытых участках вашего тела. И ни какого ранения, о котором вы говорите, на вашей, левой ноге не было, и нет. Можете убедиться сами. Видите?

Доктор отбросил одеяло с моих ног. И я увидел, пока еще ничего не чувствующие свои в постельной больничной пижаме ноги. Я быстро задрал штанины пижамы на обеих ногах. И они были целыми без ран, и бинтов, только, внешне не чувствующими ничего. Даже, моих к себе прикосновений. Я просто, сидел как парализованный на виду у всех присутствующих. Но в целом, совершенно одновременно здоровый. Без загара. И даже, ожогов на своем мускулистом русского моряка теле. И это было, тоже странно. Я должен был, просто напросто сгореть до костей на тропическом ярком солнце. Все, что было у меня открыто. И это, тоже сводило меня с ума. И приводило в непонимание судового доктора. И капитана и всех присутствующих на лайнере, и в моей больничной, теперь каюте. Они не могли это объяснить. Семеро суток в океане и ни единого вообще ожога. Ни слабого, даже покраснения на теле. Я и сам не понимал как это и, вообще, что твориться.

— Вам, лучше сейчас, расслабиться. И попытаться вспомнить все — произнес доктор Томас Эндрюс — Вам сделают специальную инъекцию для быстрого восстановления и дополнительный медицинский осмотр.

— К черту все! — возмутился в диком отчаянии я, не понимая, что вообще твориться — Что это?! — проговорил я — Что это, черт возьми?! Что со мной все-таки, произошло?!

— Мы все и сами объяснить до конца не в состоянии — сказал судовой доктор за капитана — Но, то, что вы там видели или то, что переживали. Могло породить ваше бессознательное болезненное состояние.

— Какое еще болезненное бессознательное состояние?! — прокричал в полнейшем отчаянии и недоумении — Что твориться, вообще здесь. И со мной?!

— Так я как врач, вам могу объяснить — продолжил судовой доктор — Всему виной бессознательное состояние вашего организма. Организма попавшего в крайне экстремальные условия. Между жизнью и смертью. Так как я судовой доктор, мы проходили это еще когда я учился. Состояние организма в пределах самой критической ситуации. Состояние на пределе самой грани. Способность к самовыживанию на границы между жизнью и смертью. Этот процесс до конца не изучен. Но, вы сейчас яркий пример, кажется, именно этого.

— Чего этого?! — я был вне себя. Просто, уже в бешенстве — Кончайте гнать пургу! — я возмущался как сумасшедший. И готов был броситься на кого угодно, стоящего передо мной. Я орал в состоянии психического шока. И, казалось, я нахожусь в какой-то психушке. Просто дурдоме.

— Я говорил — произнес доктор своей подручной санитарке на своем языке. Который я прекрасно понимал — Надо было ему сделать больше дозу успокоительного.

— Хватит с меня ваших уколов, доктор! — прокричал я доктору, и уже в бешенстве, забыв его имя и фамилию — Объясняйте то, что собирались объяснить!

Понимая, что меня все равно толком не успокоить, именно сейчас, судовой врач Томас Эндрюс переключился, снова на меня.

— Я объясню все, что с вами произошло, если вы перестанете беситься. И сходить здесь с ума — произнес при всех он мне — Ваше положение, вполне объяснимо, хотя и трудно понимаемо. Особенно людьми прагматами. Если вы более мене спокойно выслушаете меня. Я постараюсь объяснить, что на самом деле с вами случилось, именно с точки медицины. Хотя, я как врач многое, все равно, не смогу толком объяснить. И, даже с этой точки.

Он смотрел на меня пристально, будто изучая мое последующее поведение.

— Ну, что, успокоились? — он, пристально глядя мне в бешенные, полоумные возбужденные глаза, произнес при всех стоящих, рядом с моей больничной постелью в медицинском кубрике. И смотрящих на одуревшего русского, спасенного из воды ими моряка.

Я передернулся и уставился, пристально, молча на врача.

— Ну, успокоились? — повторил судовой доктор.

— Успокоился — произнес я уже гораздо тише, еле сдерживая свой охвативший мое теперешнее состояние гнев. И схватившись обеими руками и сжимая своими пальцами за растрепанную русыми волосами голову, встряхнул ей. И, снова посмотрел на корабельного доктора, и стоящую рядом с ним медсестру — Успокоился я. Я в полной норме.

Я стал растирать, начинающие ныть свои ноги.

— Я готов выслушать вас, доктор. Или как вас там по имени, Томас… — я тщетно пытался сейчас вспомнить его фамилию.

— Эндрюс — произнес, повторяя свою фамилию мне судовой доктор — Зовут меня Томас Эндрюс.

— Без разницы — грубо ответил я ему — Рассказывайте и объясняйте все. Может, я все пойму. А, может, и нет.

Я посмотрел не дружелюбно на всех присутствующих вокруг.

— Я подробнее хочу знать, что твориться со мной? — я нервно произнес, растирал свои ноги, они начинали оживать.

— Для начала медсестра вам сделать все-таки укол — произнес доктор Томас Эндрюс. И рядом стоящая его подручная подошла, осторожно не спеша ко мне. И произнесла — Закатайте рукав, пожалуйста.

Я посмотрел, молча на доктора, и он ответил на мой взгляд.

— Это необходимо — произнес Томас Эндрюс — Это обезболит ваши ноги, и вы сможете нормально выслушать меня.

Я, молча, закатал свой рукав на больничной пижаме. И корабельная медсестра по имени Мэри, сделала прививку какого-то препарата. Но, после укола боль быстро отхлынула от моих оживающих ног.

Голова, тоже немного успокоилась. Но, все равно все ходило в ней ходуном от моего одуревшего состояния.

— Все хорошо? — спросил доктор Томас Эндрюс.

— Хорошо — произнес я уже совершенно спокойно и без нервов — Я хочу все знать. Даже, если это будет выглядеть сплошной нелепицей. Рассказывайте, почему я оказался здесь. И, что произошло со мной. Почему я в этой дурацкой больничной пижаме. И, почему у меня, нет ран на обеих ногах. И только они сейчас начинают приходить в себя. И, вообще, встану я или нет на эти свои ноги.

— Я уже говорил вам — произнес судовой доктор Томас Эндрюс — Все прейдет скоро в норму. Это все от долгого пребывания в воде. Все из-за оттока вашей крови из ног к голове в состоянии полного бессознательного состояния. И долгого пребывания в состоянии полной недвижимости в практически подвешенном состоянии. В течение двенадцати суток в воде. При резких перепадах температуры самой воды.

Он помолчал, немного глядя пристально на меня, и продолжил.

— Вообще выжить так долго находясь в отключке и при полной недвижимости в океанской воде практически невозможно — стал рассказывать доктор Томас Эндрюс — Вы подверглись сильной

температурной детермии. И как вы выжили, вообще, как я уже сказал сам как доктор объяснить не в состоянии. Но, могу, лишь предположить на основании медицинских фактов, что-то, что вы все-таки выжили в этих условиях. Это заслуга в первую очередь вашего организма и его чудесных свойств. О которых вы и сами, вероятно не знали. Когда вы потеряли сознание, вероятно, включилась некая скрытая в вашем организме, защитная система, которая и породила в вашем сознании все возможные картины иной жизни. Как некий, невероятно реалистичный сон. Говоря проще. Все что с вами там происходило это все порождение вашего уснувшего на двенадцати суток в океане под воздействием чудовищного переживаемого вами стресса мозга. Создавшего некий иллюзорный. Но, для вас предельно реалистичный мир. В котором, вы и пребывали в течение этих двенадцати суток. Пока мы не подобрали вас. Вы были в крайне критическом состоянии. И ваш мозг, чтобы спасти вас. Создал эту трех мерную иллюзию иной вашей жизни.

— Какую еще к черту иллюзию? — перебил я его, глядя на всех окружающих меня — Я не понимаю?

— Иллюзию иной реальности или, можно так сказать иллюзию иного мира. Мира, который вас держал все эти семь суток в открытом океане. В состоянии полной, почти бессознательной каталепсии. Это состояние ваших скрытых внутренних резервов вашего организма. И еще, чего-то, пока необъяснимого помогло вам выжить в таких практически смертельных условиях. Скажу прямо, я могу объяснить, только медицинский фактор вашего выживания, но не тот который другой, как, то лилового света на несколько километров свечение. По-которому, мы вас и нашли. И еще пеленг сигнала SOS! Идущий из глубины самого океана. Сигнала с глубины в пять километров. Сигнала идущего, оттуда, откуда уже ничего бы не смогло подняться наверх. Дабы раздавлено глубинным давлением — он сказал это, показывая на капитана судна Смита — Капитан не даст соврать — Прямо из-под вас. Мы, ориентируясь по нему, и нашли вас в воде держащимся левой рукой за плавающий ящик — он, помолчав немного, продолжил — И, вы не утонули. Без спасательного, вообще жилета. И эта большая стая дельфинов, которые защищали вас от молотоголовых акул.

Все это было, просто невероятно и вызывает много вопросов и у нас самих, которые мы не можем объяснить. Но, одно ясно, что вы были там не одни. Кто-то, все-таки был с вами там, и помогал вам все это время жить.

— Джейн — вырвалось у меня само изо рта и навернулись слезы — Моя, девочка Джейн — произнес я, заплакал как ребенок и уткнулся головой в раскрытые ладони своих обеих рук — Вы считаете, что Джейн, тоже иллюзия?

— Вероятно так — произнес судовой доктор Томас Эндрюс. Он пытался мне разъяснить причину болезни травмирующей мою теперь душу — Это следствие или скорее, даже последствие глубокого вашего обморока. Почти, посмертного. И в тоже время, ваше одновременно счастье, что вы потеряли в результате этого стресса сознание. Это помогло вам выжить. Судите, сами. Но, ваше чудесное, такое вот спасение не только заслуга вашего организма. Было еще что-то, что спасло вам жизнь в океане. Иначе вы бы умерли, не дождавшись нашей помощи.

— Значит все это, просто иллюзия — произнес захлебывась слезами я — Значит, вы хотите сказать, Что моя девочка Джейн, как и ее брат Дэниел. И та наша затонувшая в океане, теперь яхта, это все иллюзия моего уснувшего на время ради моего спасения мозга?

— Можно и так сказать — произнес судовой доктор — Все, что вы видели от начала вашей катастрофы и до конца этой же катастрофы, все это сплошная реалистичная вполне иллюзия. Настолько реальная, что вы в нее поверили. Феномен крайне интересный, но бездоказательный. Так как в это мало кто верит, если нельзя потрогать.

— Не может этого быть — произнес уже тихо я и замолчал, глядя на свои еще бесчувственные лежащие передо мной на постели в штанинах светлой больничной пижамы ноги.

— Вам придется рано или поздно в это поверить — произнес доктор — Так или иначе. И чем быстрее вы прейдете в себя, тем оно будет лучше для вас же.

Я замолчал. Замолчал и заплакал. И не мог остановиться, потупив взор в постель. И, даже не заметил, как почти все ушли из медицинского отсека, идущего через Тихий океан в сторону Северной Америки лайнера.

Остался со мной только сам доктор Томас Эндрюс и капитан пассажирского круизного судна Эдвард Смит.

— «Надо же все иллюзия такая же, как этот пресловутый мистер Джексон» — подумал вскользь я. И, закрывшись ладонями рук, просто плакал, не стыдясь своих мужских слез. Плакал как потерявшийся в жизни ребенок. Беззащитный, и всеми покинутый.

— Похоже, я схожу с ума. Может вы, тоже иллюзия. И все что сейчас происходит здесь продолжение моих видений — произнес с горечью внутри я — И я все еще в отключке.

— То, что вы сейчас перед собой видите реальность. И, мы самые настоящие — произнес доктор Томас Эндрюс. И дал мне таблетки со снотворным — Вот выпейте — и протянул стакан с водой — Вам крайне, сейчас тяжело, после того, что с вами случилось. Но, все прейдет в норму через несколько дней, и вы главное выздоровеете. И встанете на ноги. Вас нужно отправить домой — произнес капитан Эдвард Смит — Пока мы в океане мы вас пересадим на какое-нибудь русское судно, идущее в Россию — произнес капитан — Так будет лучше, чем обращаться в Российские посольства, делая запрос, и переправлять вас через границу и все эти инстанции. И будет лучше, если вас заберут ваши, же, как потерпевшего кораблекрушение русского моряка. Чем вы попадете к нам, без каких-либо соответствующих документов, удостоверяющих вашу личность.

* * *

У меня вдруг сильно заныла правая нога, и я начал ее ощущать. Как то неожиданно. Видимо, прошло сильное обезболивающее. Боль усиливалась вместе с осязанием. И я, затер как ненормальный свою правую ногу, закатав штанину до самой задницы. Я как сумасшедший затер ее обеими руками.

Доктор это увидел и понял, что мне становиться не по себе от нарастающей в ноге боли по моему виду.

Я не мог уняться от внутренней душевной боли. и она, просто разрывала меня. А тут еще нога стала оживать. И изводить меня ноющей жуткой мышечной болью. Появились, даже судороги, и ногу потянуло. И в голени, и в бедре. Я принялся лихорадочно растирать ее ладонями и пальцами обеих рук.

— Надо сделать еще раз обезболивающее — произнес теперешний мой корабельный лечащий личный врач — А, то боль, может оказаться непереносимой, пока ноги будут приходить в норму. И принять снотворное, то так и не уснете. Пейте и берите таблетку.

Он, снова, быстро повторил, протягивая таблетки и в стакане воду.

Я смотрел на свою, почти целиком голую мужскую оживающую правую ногу. Нога была совершенно белой, без какого-нибудь следа загара.

— Что за чертовщина, то такая — произнес я снова, глядя на свою правую начавшую приходить в себя с голой ступней мужскую ногу. Так до конца и, не понимая, и не веря в то, что со мной было.

— Джейн — произнес я тихо, глядя, куда-то перед собой в пустоту, сам себе и не видя перед собой ни кого. И видя ее перед своими в слезах глазами. Ее Джейн красивое загоревшее миленькое девичье лицо. Я видел ее те черные под изогнутыми дугой черными бровями девичьи гипнотической красоты черные как ночь или бездна океана глаза. Как сама тропическая на Тихом океане ночь с искорками отражающихся в них звезд. Глаза, смотрящие влюбленным взором на меня, своего единственного и преданного ночного любовника.

— Где же ты мой ангел хранитель? — произнес я самому себе, не обращая внимания на доктора и его медсестру по имени Мэри.

Мне сейчас казалось, что скорее это мир сплошная иллюзия, созданная моим воспаленным воображением мозга, и выдернувшим меня из настоящей реальности. Мне показалось, что я, просто потерялся в пространстве и во времени.

— Вернись ко мне, моя любовь — прошептал про себя я убитый горем и одиночеством. И принял от доктора Томаса Эндрюса протянутое мне снотворное и выпил его. И после нового укола отключился.

Когда я очнулся передо мной стоял доктор Томас Эндрюс и его корабельная медсестра по имени Мэри.

— Уже девять вечер — сказал судовой мой теперешний лечащий врач Томас Эндрюс — Вы крепко спали. И все скоро вернется на свои места и это то, что вы пережили, останется, лишь одним, возможно только горьким или счастливым воспоминанием — он продолжил — Вам, просто нужен отдых. Сейчас еще один укол обезболивающего, и снотворного все — он это вообще так произнес, как будто, между прочим. И подошедшая, тут же, его подручная медсестра Мэри, сделала мне инъекцию в плечо какого-то препарата, и стало, снова, более комфортнее.

— Утром вы будете уже на ногах — произнес доктор — И сможете прогуляться по нашему лайнеру — он, снова, протянул таблетки снотворного и стакан с водой.

— Не надо, доктор — произнес, успокоившись немного уже я — Я так, теперь постараюсь заснуть.

— Вот и отлично — сказал доктор Томас Эндрюс, убирая таблетки и воду — Вот и отлично.

И все ушли из этого кубрика. И я остался один, лежать, на своей больничной постели, крутя головой по сторонам. И рассматривая все вокруг. Все углы белого просторного помещения, где я был сейчас совершенно один. Несколько таких же больничного типа коек, как и моя. Тумбочки и светильники на каждой из них.

Доктор, выходя с медсестрами, выключил свет, и стало темно, лишь за закрытой дверью в коридоре между каютами горело дежурное освещение пассажирского этого спасшего меня судна. Там перестали быть слышны чьи-либо шаги. И наступила ночная тишина, как и сказал судовой врач.

Сколько времени было, я по-прежнему толком не знал. Но, со слов корабельного врача Томаса Эндрюса, было, после нашего длинного задушевного между им, капитаном Смитом диалога. И больного на ноги, и на всю голову русского моряка. Был вечер, и уже, вскоре пришла ночь. И судно погрузилось в сон. Лишь, слышно было, где-то там за стенами и переборками лайнера плеск ночных волн океана.

Запомнились глаза этой медсестры Эдрюса Мэри. Она, почему-то так опасливо на меня озиралась, уходя последней, словно боясь русских. Может, так и было. Не все, но некоторые из них, нас всегда, почему-то боялись. Наверное, у них с запада это уже, просто в крови. Это же читалось и в глазах доктора Томаса Эндрюса и капитана Смита. Да, и всех, кто был в медотсеке, и видел спасенного из океана русского моряка.

Даже, поначалу и моя любимая Джейн меня боялась и опасалась за Дэниела. Один только он, наверное, не боялся меня. Удивительное исключение из всяких правил. Единственный, кто не боялся. И сразу стал мне другом. Дэни. А, я его обидел, тогда. И не уберег.

— Прости меня, Дэни — прошептал я тихо в темноте каюты — За все прости — и закрыл глаза. И мне показалось, что я отключился.

А, когда очнулся, то не знал, сколько время. Но, судя по темноте, уже вероятно стояла ночь. Или уже было, даже раннее утро. Я потерялся, снова в пространстве и во времени.

Я долго еще не мог уснуть. Я не мог поверить в то, что произошло со мной.

Просто, не мог во все это поверить.

— Не может быть, такого — произнес, снова сам себе вслух я, уставившись в потолок медицинской каюты — Не может, такого быть. Вранье, это все.

Я лежал и думал, только о своей любимой малышке Джейн. Джейн должна спастись. И должна быть на этом корабле. Она хоть и была

ранена, но должна спастись. Я не верил в ее смерть, как и не верил в то, что ее вообще нет. Как и всего того, что я пережил недавно. Я был там, в океане не один. Там была моя Джейн. И был Дэниел. И наша яхта Арабелла. И эта яхта Черный аист. И эти морские бандиты. И этот кошмарный шторм. И, вот я здесь. И они хотят меня убедить, что это все мой бессознательный бред. Бред не до утонувшего утопленника.

— Не может этого быть — снова, произнес я сам себе вслух и…

Я услышал какие-то шаги за дверью этой корабельной медицинской палаты. И отворилась в каюту ко мне дверь. Тихо так и практически беззвучно. Там за дверью был включен дежурный в коридоре между каютами корабля свет, и я увидел стоящий передо мной на некотором расстоянии женский силуэт. Силуэт женской невысокого роста фигуры.

Силуэт стоял на пороге, отворив ко мне в медицинский кубрик дверь. Он был в комнатных домашних тапочках с голыми стройными девичьими ногами из-под короткого телесного цвета шелкового халатика. С распущенными длинными и черными как смоль, вьющимися по его спине и груди локонами змейками волосами на девичьей миленькой головке.

— Джейн! — произнес я, ошарашенный ее появлением — Джейн, любимая моя!

Я произнес, не понимая уже совсем ничего — Ты откуда, здесь?! Они скрывали тебя от меня?! Они прятали тебя от меня! Вот гады, такие! Джейн, любовь моя!

Силуэт оторвался от порога распахнутой настежь в мою больничную каюту двери и пошел ко мне. Не спеша и плавно, виляя округлыми крутыми красивыми бедрами полненьких икрами ног. Это точно была моя ненаглядная красавица Джейн.

Она вышла как из ночной тени из тех дверей и направилась, медленно ко мне. Ступая своими домашними тапочками на миленьких загоревших до смоляной черноты девичьих ножках бесшумно по полу медицинской корабельной каюты.

Свет луны из иллюминатора падал на нее. И это была она, выхваченная из этого лунного света. И я ее видел всю с головы до ее, почти полностью оголенных тех красивых девичьих полненьких в икрах, и бедрах ног. Вся словно вылепленная этим желтым лунным ночным светом. Ярким и пронзительно прозрачным.

Джейн пошла в мою сторону. К моей больничной постели.

Она подошла к постели. И встала рядом, прижавшись бедрами голых безумно красивых загоревших до черноты ног к краю ее, и смотрела, молча, на меня, не отрываясь черными своими цыганскими гипнотическими глазами. Она стояла, так как и любила всегда стоять, выгнувшись в гибкой молодой девичьей узкой спине. И выпятив мне свой округлый пупком вперед загорелый до черноты животик.

Я протянул свои руки к ней и почувствовал прикосновение в ее рукам протянутым, тоже мне. Она улыбалась мне широкой доброй и нежной любовницы моей улыбкой. Смотря на меня, также как и, тогда в ночь нашей последней любви. Смотрела страстно и с желанием сексуального безумства. Тогда она, сбросив свой длинный махровый белый халат, была совершенно нагой. И жаждала безумного и последнего, как оказалось нашего с ней секса. Вот и сейчас, она сбросила его. Прямо на пол перед моей больничной постелью. Прямо себе под свои красивые девичьи черненькие в плотном загаре латиноамериканки ноги. Она сбросила с маленьких девичьих с маленькими пальчиками, таких же черненьких от загара стоп домашние тапочки. И наклонилась ко мне. Стоя в одном своем, теперь передо мной желтом купальнике.

— «Моя, красавица Джейн!» — загудело в моей голове — «Девочка моя!».

— Джейн! — радостно выдавил я из себя — Это ты! Ты пришла ко мне! Ты живая! Где ты была, любимая моя?! Я здесь с ума сходил от нашей разлуки!

— Тише, милый — услышал я тихо ее нежный ласковый женский любимой голос — Тише — она повторила — Мальчик мой, любимый мой. Я пришла успокоить тебя. Успокоить тебя.

И она легла рядом со мной, почти чуть ли не на меня, прижавшись ко мне и, положив на мою грудь свою девичью черную в распущенных длинных волосах голову. Она прижалась ко мне, забросив голой ляжкой, согнутую в коленке на мои все еще бесчувственные ноги свою левую голую черную от загара. Полную в бедре, голени и икре девичью ножку. Проведя той ноги коленом по моему в пижаме животу. Она положила мне на грудь обе свои в широких рукавах халатика девичьи руки. И, гладя нежно по моей груди маленькими пальчиками, посмотрев, снова мне, молча в глаза, сказала — Я спасла тебя любимый. И это главное.

Я почувствовал ее. Ее тело. Почти, нагое гибкое как у русалки женское в аромате запахов тело. Ее пышной трепетной в дыхании груди соски, сквозь тот ее лифчик купальника. Торчащие, снова и упирающиеся мне в мою под пижамой грудь. Ее девочки моей Джейн страстное тяжелое дыхание. И ее это лицо в полумраке моей каюты. В желтом свете Луны и звезд. Это моей Джейн жаркое, как и ее разгоряченное тропическим солнцем и моей любовью гибкое как у восточной танцовщицы в узкой талии тело. Джейн уперлась своим в узких желтых плавках купальника волосатым с промежностью лобком и животом в мой живот. Своим тем кругленьким красивым живота пупком. Выгибаясь как кошка, лежа на мне.

Приподнялась надо мной и смотря своими черными убийственной красоты глазами. Глазами печальными и тоскливыми. Какими-то отрешенными и не живыми уже. Мертвыми глазами. Глазами покойницы.

Она провела правой рукой и пальчиками по моему лицу, по губам и щекам, и произнесла — Колючий — произнесла моя Джейн — Небритый и колючий и такой любимый.

Джейн подняла свою с моей груди голову. И поцеловала меня в губы. Но уже не так как раньше, а по-другому. Словно, уже прощалась со мной. Прощалась навсегда.

Джейн произнесла на уже четком русском с грустью — Я так и не надела то черное для тебя любимый вечернее черное платье. Прости меня, Володенька.

В ее черных как бездна самого океана неподвижных глазах стояли слезы.

И она, молча, встала и пошла, мелькая голыми своими овалами красивых черненьких от загара переливающихся в свете луны и звезд через иллюминатор окна моей медицинской каюты девичьими бедрами. Пошла к выходу из моей каюты. Дверь так и была не заперта. И, она встала на пороге ко мне, обернувшись и глядя на меня, лежащего на больничной постели. Почти, нагая. И босая. В одном своем, теперь желтом купальнике.

Джейн переступила через порог двери. И пошла, не оглядываясь по длинному корабельному коридору круизного судна.

— Джейн! — вырвалось у меня из груди — Джейн! Куда ты?! Джейн! — я вдруг соскочил на свои ноги, даже не заметив этого, и подлетел к выходу и двери. И выглянул в коридор. Выглянул в коридор, которого не видел до этого. Первый раз из больничной каюты, где лежал совершенно один.

Джейн обернулась. Она посмотрела на меня, теперь как-то тоскливо и вышла в коридор между каютами. Я как ненормальный соскочил с постели и не заметил, что мои ноги зашевелились. И я, бросился за любимой вдогонку.

— Джейн! — кричал я — Подожди не уходи, любимая! Но, она уже была в конце коридора пассажирского судна, и силуэтом. И, не оборачиваясь, растворилась за углом поворота.

Я летел как ошалелый за ней до того поворота. Шлепая босыми ногами, я пролетел повороты и лестницы, ведущие наверх к выходу на нижнюю палубу пассажирского, идущего по океану английского круизного лайнера.

Ни кого не было на моем пути. Весь корабль спал. И только я как безумный летел босиком по деревянной, теперь палубе к перилам ограждения корабельного борта.

Я вылетел на выходящий к озаренному светом раннего утра, выступающему наружу, как и другие на этой палубе смотровым пассажирским балконам.

Там стояла у поручней ограждения моя красавица Джейн.

Она стояла в желтом своем купальнике. И была озарена уходящим в рассвет светом звезд и луной. Все ее тело блестело черным загаром в свете исчезающей в рассвете луны. От округлых бедер голых до самых ступней ног от тех узких плавок и широких женских ягодиц. До верха девичьих черных от загара как все ее тело плечей. Она вся переливалась своим смуглым, почти черным загаром в утреннем ярком солнечном свете восходящего солнца.

Джейн стояла спиной ко мне, облокотившись о те бортовые поручни ночного идущего по ночному Тихому океану лайнера.

Джейн стояла, повернув свою женскую черноволосую головку ко мне.

Она смотрела на бегущего к ней меня по длинному поперечному узкому коридору, ведущему к бортовому выступающему в океан из бортовой оконной палубной надстройки балкону.

Ее длинные вьющиеся на ночном океанском сильном ветру черными, как смоль змеями локоны волос. Переплетались и путались на ее плечах, и спине. Они, развиваясь, оплетали девичье Джейн, в золотых колечками в ее миленьких ушках сережками, такое же миленькое, повернутое ко мне личико. Личико с черным, как сама ночь, прощальным и смотрящим на меня из-под черных в косом изгибе бровей взором печальных и страдающих обреченной горечью неразделенной любви глаз.

Посмотрев на меня, она повернула взор своих глаз в сторону океана. И, отвернулась от меня, глядя в синие бушующие и не спокойные за бортом пассажирского круизного лайнера волны.

Джейн отвернулась в сторону океана, не глядя уже на меня.

Она стояла и смотрела, куда-то в океан. И ничего не говорила. Она глядела просто, куда-то не отрываясь, взявшись своими черненькими от загара голенькими руками о поручни борта балкона. Выгнувшись, как делала всегда, назад узкой девичьей голой загоревшей спиной в гибкой как у русалки талии. Выставив вперед жгучему утреннему восходящему на заре солнцу, свой голый овальный черненький круглым красивым пупком девичий животик.

Джейн стояла в каком-то, еле заметном бликующем на утреннем ярком солнце лиловом свечении. В его ореоле, идущим от ее самой. От ее черненьких босых девичьих маленьких ступней. По ее вверх голеням полненьким икрам, коленям и овальным бедрам и широким ягодицам Джейн кругленькой женской попки в узких купальника желтых плавках. Подтянувший промеж женских ляжек ее волосатый с промежностью лобок. И стянутых тугими тонкими пояском и лямочками под выпяченным вперед в сторону океана, и балкона. Тем голеньким сексуальным животиком. До самой ее подтянутой туго желтым лифчиком полной трепещущей в тяжелом страстном дыхании сверкающей загаром девичьей груди. Стянутой туго треугольными лепестками как парусами нашей затонувшей мореходной яхты Арабеллы лифчика. Застегнутого туго, на ее женской узкой загоревшей спине.

Свет перемещался ярким, но колеблющимся свечением по ней. И расходился лучами в стороны. На тоненькой под развевающимися черными, как смоль волосами ее шейке. И расходился ярким свечением от ее боком повернутой ко мне в профиль ее миленькой красивой чернявой головки. Он тонкими острыми мерцающими лучами расходился в стороны.

От ее Джейн лежащих на поручнях ограждения выступающего в океан балкона черненьких от плотного ровного загара рук. Этот лиловый призрачный и не объяснимый свет. Тот свет, о котором говорил судовой корабельный доктор Томас Эндрюс. И сам капитан судна Эдвард Смит. Будто бы я был весь, тоже покрыт этим светом плавая на волнах в окружении дельфинов. Свет, моего спасения. Свет, спасший мне жизнь. Свет, хорошо различимый на ярком утреннем свете. Свет, моей Джейн.

* * *

Джейн смотрела, куда-то вдаль в океан. Куда-то туда на восход за кромкой горизонта яркого горячего утреннего солнца.

— Прости меня, любимая! — я прокричал ей, любуясь ее полунаготой. Знакомой так моим мужским рукам. Замедляя бег по корабельному спящему каютами коридору. Я сбавил темп передвижения. И осторожно, приближался к своей призрачной, теперь любимой. Медленно приближаясь, боясь спугнуть это ночное еще, красивое и радостное моему влюбленному сердцу видение, произнес еще раз — Прости!

Я осторожно шел на яркий тот лиловый свет, касаясь пальцами рук, и ладонями стен длинного коридора.

— Я не смог спасти нас обоих! Я не смог сделать, то, что обещал! Прости любимая моя! Прости меня! — я умолял свою потерянную любовь со слезами на глазах и приближался к лиловому мерцающему передо мной яркому свечению, из которого казалось, и состояла вся моя Джейн — Прости меня Джейн! — снова произнес громко в отчаянии я — Я не смог спасти тебя, и спасти нашего будущего ребенка!

Джейн, снова повернула в мою сторону, слегка откинув полуоборотом назад свою девичью головку. И посмотрела на меня влюбленными черными своими цыганскими гипнотическими, как бездна океана и снисходительными в прощении глазами. Глазами, наполненными тоской и одиночеством. И услышал я в ответ ее, летящий откуда-то со стороны океана любимой громкий и ласковый голос — Не вини себя, любимый. Твоей нет, вообще здесь какой-либо вины! Забудь все и начни все заново! — услышал я — Ты жив и это для меня главное! Дэниел ждет меня. И, тоже, прощается с тобой. И желает тебе счастья! Прощай! — сказала моя Джейн. И исчезла.

Исчезла, прямо на моих глазах. Исчезла, как ее словно и не было.

— Джейн! — прокричал как полоумный на весь океанский простор я — Джейн! Любимая! — я, рванув, что силы как сумасшедший подлетел к перилам балкона — Не уходи, любимая моя! Джейн! Джейн!

Казалось, я поднял весь на уши спящий в ночи круизный корабль, идущий в темноте ночи по Тихому океану, и переполошил всех.

Но, никто меня не слышал. Все заглушал шум бурлящей вырывающейся из-под его киля. И по бортам лайнера рассекаемой его гигантским стальным корпусом океанской воды.

Я подлетел к перилам и посмотрел вниз в бурлящий, там далеко внизу подо мной океан. Я смотрел вдоль борта до самой отлетающей большими волнами в сторону от огромного многотонного корабельного обтекаемого металлического корпуса океанской воды. Через стоящие в глубоких специальных нишах спасательные закрепленные тросами на лебедках, и кранах шлюпки до самого уходящего далеко белого борта в сторону кормы.

Никого.

— Джейн! — прокричал я вдаль, вцепившись судорожно пальцами в поручни балкона в ревущую вдоль борта лайнера воду — Джейн! Любимая! Не бросай меня! Джейн!

Но, кроме шума океана и шума самого корабля, я не услышал в ответ ничего.

Я вспомнил, что прибежал сюда уже на нормальных, вполне здоровых ногах. И, прислонившись к перилам спиной. Я съехал по ним. И сел на пол этого открытого в океан корабельного балкона. Я так и просидел до самого полного восхода солнца на этом балконе. В этой дурацкой больничной пижаме. И когда окончательно рассвело, я пришел в себя.

Я понял, что это был просто сон. Просто сон и ничего более. Сон, выстраданный любовью к своей любимой. И она пришла, просто проститься навсегда со мной.

— Любимая — уже тихо и горько роняя, вновь накатившие слезы, произнес я — Вернись ко мне — я это произнес, уже зная, что это конец всему. И конец моей безумной неразделенной любви.

Я встал на ноги. И поплелся, снова вниз в корабельную больничную палату, минуя повороты, лестницы. И войдя назад к себе.

Корабль еще весь спал.

Я странным для себя образом впопыхах на бегу запомнил обратную дорогу. И, просто упал на постель ничком. Помню, как весь вздрогнул. И открыл глаза.

Было утро. Я, просто лежал в своей больничной постели. И это был, просто очередной пригрезившийся мне невероятно реалистичный сон.