Она все еще была в своем сером жакете. Она отошла от двери, пропуская меня, и я прошел мимо нее в квадратную комнату с двуспальной кроватью, откидывающейся к стене, и с минимумом безликой мебели. Небольшая лампа на столике у окна давала тусклый желтоватый свет. Окно за ней было открыто.

— Садитесь и начинайте свой разговор, — сказала женщина.

Она заперла дверь и пересекла комнату, чтобы сесть в унылое бостонское кресло-качалку. Я сел на пухлую кушетку. У одного ее края тускло-зеленая портьера закрывала какой-то дверной проем. По-видимому, он вел в гардеробную и ванную. У другого края кушетки находилась закрытая дверь. По-видимому, там была кухонька. Вот, по-видимому, и все, что здесь имелось.

Женщина скрестила ноги в лодыжках, откинула голову на спинку кресла и посмотрела на меня из-под длинных густых ресниц. Высокие брови дугой, такие же каштановые, как ее волосы. Спокойное, замкнутое лицо. Не похожее на лицо женщины, безудержно отдающейся любому порыву.

— Я получил от Кингсли несколько иное представление о вас, — сказал я.

Она слегка искривила губы, но ничего не сказала.

— И от Лейвери тоже, — сказал я. — Это всего лишь означает, что с разными людьми мы говорим на разных языках.

— У меня нет времени на разговоры такого сорта, — сказала она. — Что вы хотели узнать?

— Он нанял меня, чтобы разыскать вас. Этим я и стал заниматься. Я думал, вы об этом знаете.

— Да. Его душка-секретарша сказала мне об этом по телефону. Сказала, что придет мужчина по фамилии Марлоу. И сказала про шарф.

Я сдернул шарф с шеи, свернул его и сунул в карман.

— Итак, мне кое-что известно о ваших передвижениях. Хотя и немного. Я знаю, что вы оставили свою машину в «Прескотт-отеле» в Сан-Бернардино и там встретились с Лейвери. Знаю, что вы отправили телеграмму из Эль-Пасо. Потом что вы делали?

— Все, что мне нужно от вас, — это деньги, которые он послал. Не понимаю, какое вам дело до моих передвижений.

— Не собираюсь это оспаривать, — сказал я. — Но вопрос в том, что, если вам нужны деньги…

— Ну, мы поехали в Эль-Пасо, — сказала она устало. — Тогда я подумывала о браке с ним. Поэтому и послала телеграмму. Вы ее видели?

— Да.

— Ну а потом передумала. Я сказала ему, чтобы он оставил меня и ехал домой. Он устроил мне сцену.

— И он уехал домой, оставил вас?

— Да. Почему бы и нет?

— Что вы делали потом?

— Поехала в Санта-Барбару, провела там несколько дней. Точнее, больше недели. Потом в Пасадену — то же самое. Потом в Голливуд. Потом приехала сюда. Вот и все.

— Все это время вы были одна?

Поколебавшись немного, она сказала:

— Да.

— Лейвери не был с вами — хотя бы часть этого времени?

— После того, как он уехал домой? Нет.

— Тогда в чем же был весь смысл?

— Смысл чего? — Ее голос стал чуть резче.

— Того, что вы ездили из города в город и не давали о себе знать. Вы что, не знали, что он будет тревожиться?

— Ах, это вы о моем супруге, — холодно сказала она. — Ну, за него я не очень-то волновалась. Он же думал, что я в Мексике, не так ли? А что касается смысла всего этого — ну, мне нужно было хорошенько во всем разобраться. Моя жизнь как-то безнадежно запуталась. Мне нужно было побыть где-то совсем одной и попытаться прийти в себя.

— А до того, — сказал я, — вы провели месяц на Малом Оленьем озере, пытаясь прийти в себя, и ничего не добились. Это так?

Она посмотрела вниз, на свои туфли, потом на меня и серьезно кивнула. Волнистые каштановые волосы качнулись вперед у ее щек. Она подняла левую руку, опустила ее, потерла пальцем висок.

— Мне кажется, у меня была потребность в новом месте. Не обязательно интересном. Просто чужом. Без ассоциаций. В таком месте, где я была бы совсем одна. Хотя бы в гостинице.

— И какие у вас успехи на этом пути?

— Не ахти какие. Но к Дереку Кингсли я не вернусь. А разве он сам этого хочет?

— Не знаю. Но почему вы вернулись сюда, в город, где живет Лейвери?

Она прикусила костяшку пальца и посмотрела на меня поверх руки.

— Мне захотелось опять увидеть его. Из-за него у меня все в душе перемешалось. Я не влюблена в него, и все же — нет, наверное, в каком-то смысле влюблена. Но не думаю, что мне хочется выйти за него замуж. Это выглядит не очень логично?

— Эта часть выглядит логично. Но уйти из дома, чтобы кочевать по вонючим гостиницам, — это уже нелогично. Насколько я знаю, вы ведь уже не первый год живете своей, независимой жизнью.

— Мне нужно было побыть одной, хорошенько во всем разобраться, — сказала она, как бы даже с отчаянием, и опять стиснула зубами костяшку пальца, на этот раз с силой. — Пожалуйста, отдайте мне деньги и уходите!

— Конечно. Сейчас отдам. Но у вас не было никаких других причин для отъезда с Оленьего озера именно тогда? Например, он никак не был связан с Мьюриэл Чесс?

Она выглядела удивленной. Но выглядеть удивленным может кто угодно.

— Господи Боже, с какой это стати? Эта маленькая потаскушка с каменной физиономией — кто она мне?

— Я думал, может, вы поцапались с ней — из-за Билла.

— Из-за Билла? Билла Чесса?

Она выглядела еще более удивленной. Пожалуй, даже слишком удивленной.

— Билл утверждает, что вы его кадрили.

Она откинула голову и закатилась деланным металлическим смехом.

— Господи Боже, этот чумазый алкаш? — Внезапно ее лицо протрезвело. — Но что случилось? К чему все эти загадки?

— Может быть, он и чумазый алкаш, — сказал я. — Но полиция считает, что он к тому же и убийца. Убийца своей жены. Ее тело нашли в озере. Через месяц после того, как она утонула.

Она смочила губы языком и склонила голову набок, упорно глядя на меня. Наступила недолгая спокойная тишина. Сырое дыхание Тихого океана заполнило пространство вокруг нас.

— Меня это не слишком удивляет, — медленно сказала она. — Значит, в конце концов дошло и до этого. Временами они жутко скандалили. И вы думали, что это могло иметь какое-то отношение к моему отъезду?

— Это было не исключено.

— Ко мне это не имело никакого отношения, — сказала она серьезно. — Все было именно так, как я вам рассказала. И ничего больше.

— Мьюриэл мертва, — сказал я. — Утонула или утоплена в озере. Вас, я вижу, это не очень-то колышет?

— Я очень мало ее знала, — сказала она. — Честное слово. Она была такая замкнутая. И в конце концов…

— Вы, наверное, не знали, что она когда-то работала медсестрой в приемной доктора Элмора?

На этот раз она выглядела совершенно ошарашенной.

— Но я никогда не была на приеме у доктора Элмора, — медленно сказала она. — Мы несколько раз вызывали его на дом, это было давно. Я… Так о чем это вы говорите?

— Мьюриэл Чесс в действительности — бывшая медсестра доктора Элмора, и звали ее Милдред Хэвиленд.

— Вот странное совпадение, — задумчиво сказала она. — Я знала, что Билл повстречал ее в Риверсайде. Я не знала, как и при каких обстоятельствах, не знала, откуда она. Так вы говорите, в приемной доктора Элмора? И что, это что-нибудь говорит вам?

— Нет, — сказал я. — Я думаю, это чистое совпадение. Такое бывает. Но вы видите, почему мне нужно было поговорить с вами. Мьюриэл находят утонувшей, а вы уезжаете, а Мьюриэл, оказывается, вовсе не Мьюриэл, а Милдред Хэвиленд, которая когда-то имела отношение к доктору Элмору, — и к Лейвери тоже, хотя и в другом смысле. А тут еще Лейвери живет через дорогу от доктора Элмора. У вас не было впечатления, что он, Лейвери, знавал Мьюриэл раньше?

Она подумала над этим, осторожно покусывая нижнюю губу.

— Он видел ее там, в горах, — сказала она наконец. — И ничем не показал, что встречал ее раньше.

— А уж он бы непременно показал, если бы встречал, — сказал я. — Это было в его стиле.

— Не думаю, чтобы Крис имел дело с доктором Элмором, — сказала она. — Жену его он знал, а доктора? — не думаю. Так что он вряд ли знал и медсестру доктора Элмора.

— Что ж, больше ничем вы мне помочь не сумеете, — сказал я. — Но, пожалуй, вы сами видите, что мне нужно было поговорить с вами. Думаю, теперь я могу отдать вам эти деньги.

Я достал конверт и поднялся, чтобы уронить его ей на колени, и он остался лежать там. Я опять сел.

— Вы отлично играете эту роль, — сказал я. — Эта растерянная невинность с подгоном упрямства и горечи. Люди серьезно недооценивали вас в своих суждениях. Они считали вас маленькой безрассудной идиоткой без мозгов и без тормозов. Это было серьезным заблуждением.

Она глядела на меня, подняв брови, и молчала. Затем уголки ее губ приподнялись в легкой улыбке. Она взяла конверт, похлопала им по коленке и положила рядом с собой на стол. Все это время она не сводила с меня глаз.

— И роль этой Фоллбрук вы тоже отлично сыграли, — продолжал я. — Оглядываясь назад, я думаю, что вы самую малость переиграли. Но тогда это подействовало на меня, что называется, убойно. Эта пурпурная шляпка, которая смотрелась бы как надо на блондинке, но на встрепанной шатенке сидела как на пугале, этот безумный грим, словно нанесенный впотьмах человеком с вывихнутой кистью, эти чопорные чокнутые манеры. Все было замечательно. И когда вы этак небрежно положили пистолет на мою ладонь — я сломался, спекся.

Она захихикала, сунула руки в глубокие карманы своего жакета и забарабанила каблуками по полу.

— Но зачем вам было возвращаться? — спросил я. — К чему такой риск среди бела дня, поздним утром?

— Так вы, значит, думаете, что это я застрелила Криса Лейвери? — спокойно спросила она.

— Я не думаю. Я знаю.

— Почему я вернулась? Вы это хотите знать?

— Хотя это не так уж и важно, — сказал я.

Она засмеялась. Это был холодный и резкий смех.

— У него были все мои деньги, — сказала она. — Он выпотрошил мой кошелек. Выгреб последнюю мелочь. Вот почему я вернулась. Риска не было никакого. Я знала его образ жизни. Вернуться было даже безопаснее. Например, чтобы внести в дом молоко и газету. В таких ситуациях люди теряют голову. Я — нет. И зачем, с какой стати? Гораздо безопаснее и вернее не терять ее.

— Понимаю, — сказал я. — Тогда, конечно же, вы застрелили его предыдущим вечером. Мне бы следовало подумать об этом, хотя это и не играет роли. Он как раз брился. Но мужчины с темной щетиной и галантные любовники иногда бреются на ночь, не так ли?

— Говорят, бывает и такое, — сказала она чуть ли не весело. — Ну и что же вы собираетесь теперь делать?

— Вы самая хладнокровная маленькая сука, какая мне попадалась, — сказал я. — Что я собираюсь делать? Естественно, отдать вас в руки полиции. Для меня это будет просто удовольствием.

— Не думаю. — Она скандировала свои слова, чуть ли не напевала их. — Вы были удивлены, что я отдала вам разряженный пистолет. А почему бы и нет? У меня был еще один в сумке. Вроде вот этого.

Она вынула из кармана жакета правую руку и направила пистолет на меня.

Я ухмыльнулся. Возможно, это была не самая искренняя ухмылка на свете, но это была ухмылка.

— Ох, до чего же я не люблю эту сцену, — сказал я. — Детектив лицом к лицу с убийцей. Убийца извлекает пистолет и направляет роковое оружие на детектива. После чего убийце полагается поведать детективу всю зловещую историю, с тем чтобы пристрелить его под занавес. В результате он теряет массу драгоценного времени, даже если под конец он действительно пристрелит детектива. Однако убийце это никогда не удается, обязательно что-нибудь да случается. Видно, боги тоже не любят эту сцену и с удовольствием ее срывают.

— Но на этот раз, — негромко сказала она, поднявшись и беззвучно приближаясь ко мне по ковру, — допустим, что мы сыграем ее немножко по-другому. Допустим, я ничего вам не поведаю, и ничего не случится, и я все-таки пристрелю вас?

— Все равно, не нравится мне эта сцена, — сказал я.

— Что-то я не вижу, чтобы вы боялись, — сказала она и медленно облизнула губы, осторожно приближаясь ко мне, очень мягко ступая по ковру.

— А я и не боюсь, — соврал я. — Сейчас слишком поздняя ночь, слишком тихо, окно открыто, а пистолет — штука громкая. У вас будет слишком мало времени, чтобы добраться до улицы, к тому же вы не в ладах с огнестрельным оружием. Скорее всего, вы не попадете в меня. Стреляя в Лейвери, вы промахнулись трижды.

— Встаньте, — сказала она.

Я встал.

— Я буду стрелять так близко, что не промахнусь, — сказала она и уткнула мне пистолет в грудь. — Скажем, с такого расстояния. Теперь-то я уж никак не промахнусь, верно? А теперь ведите себя спокойно. Подымите руки на уровень плеч и стойте неподвижно. Если вы чуть-чуть шелохнетесь, я спускаю курок.

Я поднял руки на уровень плеч. Я смотрел на пистолет, язык у меня стал, как ватный. Но я все еще мог им работать.

Ощупав меня левой рукой, она не нашла у меня оружия и опустила руку. Прикусив тубу, она разглядывала меня. Пистолет был плотно прижат к моей груди.

— Теперь, пожалуйста, повернитесь кругом, — сказала она вежливо, как портной на примерке.

— Во всех ваших действиях обязательно есть недоработка, — сказал я. — И с оружием вы явно не в ладах. Вы слишком близко подошли ко мне и еще — вы уж меня извините — эта старая история с предохранителем, вечно его забывают снять. Вот и вы тоже забыли.

Тогда, не отводя от меня глаз, она попыталась одновременно совершить два действия: сделать длинный шаг назад и нащупать большим пальцем предохранитель. Два очень простых действия, требующих не больше секунды. Но ей не нравилось, что я говорю ей об этом. Ей не нравилось, что мои мысли доминируют над ее мыслями. И это замешательство выбивало ее из седла.

Она издала слабый сдавленный звук, а я опустил свою правую руку и крепко прижал ее лицо к своей груди. Ребром левой руки я ударил ее по правой кисти, удар пришелся на основание ее большого пальца. Пистолет отлетел на пол. Она ерзала лицом по моей груди и, по-моему, пыталась кричать.

Она попыталась лягнуть меня и при этом потеряла свое шаткое равновесие. Вскинула руки, чтобы вцепиться ногтями мне в лицо. Я перехватил ее кисть и стал заводить руку ей за спину. Она была очень сильна, но я был намного сильнее. Тогда она решила обмякнуть, рассчитывая, что моя правая рука, обхватившая ее голову, не выдержит веса всего ее тела. И я действительно не сумел удержать ее одной рукой. Она начала опускаться вниз, и мне пришлось нагнуться над ней.

Мы шаркали ногами, пыхтели, и даже если половая доска и скрипнула, я бы все равно этого не расслышал. Мне показалось, что кольцо портьеры вдруг звякнуло о прут. Я не был в этом уверен, и у меня не было времени задуматься над этим. Вдруг слева от меня, чуть сзади, за пределами зоны четкого зрения, неясно обрисовалась человеческая фигура. Я понял, что это мужчина, высокий мужчина.

Это было все, что я понял. Сцена взорвалась огнем и тьмой. Я даже не сообразил, что меня ударили. Огонь, тьма и перед самой тьмой — мгновенная вспышка тошноты.