Эрагон неожиданно поскользнулся в жидкой грязи, подвернул ногу и неуклюже, боком, упал прямо в мокрую траву. Он поморщился от боли – наверняка на бедре будет здоровенный синяк – и выругался: «Барзул!» Потом осторожно поднялся с земли.

«Еще хорошо, что я на Брисингр не приземлился», – подумал он, счищая со штанов грязь.

Настроенный весьма мрачно, он двинулся дальше, к тому разрушенному зданию, где они решили устроиться на ночлег, надеясь, что там будет безопаснее, чем в лесу.

Пробираясь в густой траве, Эрагон вспугнул несколько лягушек-быков, которые тут же попытались спрятаться или, совершая крупные прыжки, удрать от него подальше. Здешние лягушки-быки тоже были достаточно странными: у каждой в центре лба, над красными глазками, торчал некий выступ, похожий на рог и переходящий в гибкий стебель, больше всего напоминающий удочку рыболова, на конце которого висел маленький мясистый орган, ночью испускавший белый или желтый свет. Этот свет позволял лягушкам-быкам подманивать сотни летучих насекомых, которых они ловили своим длинным языком; в результате благодаря такой доступности пищи лягушки вырастали до невероятных размеров. Он видел особей величиной с голову медведя – это были огромные мясистые комки плоти с вытаращенными глазами и широченными ртами в две его ладони длиной.

Эти лягушки напомнили Эрагону о травнице Анжеле, и он вдруг пожалел, что они не взяли ее с собой на остров Врёнгард. «Если кто-нибудь и мог бы назвать нам с Сапфирой наши истинные имена, так, по-моему, только Анжела», – думал он. По какой-то причине ему всегда казалось, будто Анжела видит его насквозь, знает о нем все, понимает каждую его мысль и каждый поступок. Обычно это было не слишком приятное ощущение, но сейчас Эрагон был бы рад, если бы Анжела здесь появилась.

Они с Сапфирой решили поверить Солембуму и провести на Врёнгарде еще дня три, а за это время попытаться выяснить свои истинные имена. Глаэдр предоставил им самим решить этот вопрос. Он сказал лишь:

«Вы лучше меня знаете Солембума. Останемся мы здесь или нет – в обоих случаях риск достаточно велик. Больше безопасных путей у нас не существует».

Собственно, выбор в итоге сделала Сапфира.

«Коты-оборотни никогда не стали бы служить Гальбаториксу, – сказала она. – Они слишком высоко ценят собственную свободу. И в данном случае я бы поверила скорее их словам, чем словам любого другого существа, даже эльфа».

Так что они остались.

Остаток того дня и большую часть следующего они провели в размышлениях, изредка переговариваясь, делясь соображениями и воспоминаниями, изучая мысли друг друга и пытаясь использовать различные комбинации слов древнего языка – все это в надежде, что им удастся либо сознательно прийти к пониманию своих истинных имен, либо, если повезет, случайно на них наткнуться.

Глаэдр предложил свою помощь, и время от времени они обращались к нему с вопросами, но большую часть он помалкивал, представляя Эрагону и Сапфире полную свободу обмена мнениями. Надо сказать, Эрагон был бы весьма смущен, если бы кто-то другой услышал их с Сапфирой разговоры.

«Поиски истинного имени – это нечто такое, что каждому следует делать самостоятельно, – сказал Глаэдр. – Если я хорошенько подумаю, то смогу, наверное, назвать вам ваши имена – но только потому, что у нас совсем мало времени и мы не можем тратить его зря, – но все-таки лучше бы вы отыскали их самостоятельно».

Но пока что ни Эрагону, ни Сапфире это не удалось.

С тех пор как Бром разъяснил Эрагону природу истинных имен, Эрагон мечтал узнать свое имя. Знания вообще, и особенно знание самого себя, всегда казались ему вещью чрезвычайно полезной, и он надеялся, что знание своего истинного имени позволит ему лучше владеть собой, своими мыслями и чувствами. И все же он ничего не мог с собой поделать: его до нервной дрожи пугало то, какое имя ему может открыться.

Эрагон очень надеялся, что в течение ближайших дней им с Сапфирой удастся отыскать свои имена, но уверен в этом не был. Его беспокоил не только успех экспедиции на Врёнгард. Ему очень не хотелось, чтобы Глаэдр или Сапфира первыми назвали ему его истинное имя. Если ему предстояло услышать, как все его существо заключают в рамки одного слова или выражения, то услышать это слово ему все же хотелось первым, не доверяя его поиски чужим умам.

Эрагон вздохнул и стал подниматься по пяти обвалившимся каменным ступеням на просторное крыльцо перед входом в здание. Это был так называемый дом-гнездо, как выразился Глаэдр. По меркам Врёнгарда, дом был небольшой, почти незаметный, однако же в нем было три этажа, а во внутренних помещениях Сапфира передвигалась без особого труда. Юго-восточный угол дома обвалился внутрь вместе с частью потолка, но в целом этот «дом-гнездо» сохранился неплохо.

Шаги Эрагона гулким эхом отдавались в пустых помещениях, когда он, пройдя под аркой главной двери, двинулся по некогда очень красивому, гладкому и сверкающему, полу в главный зал. Пол был сделан из какого-то прозрачного материала, в который были как бы вмурованы сверкающие извилистые лезвия разноцветных клинков, создававшие удивительный и довольно сложный орнамент. Каждый раз, глядя на него, Эрагон думал, что эти пересекающиеся линии вот-вот сложатся в некую узнаваемую форму, но этого никогда не происходило.

Гладкая поверхность пола была покрыта паутиной мельчайших трещинок. Трещинки расходились в разные стороны, и от груды мусора, образовавшейся там, где обвалилась часть стены и потолка. В пролом уже пробрались длинные щупальца плюща, свисавшие с потолка, словно куски узловатых веревок. С них капала вода, собираясь на полу в мелкие, но довольно широкие лужи; звук падающих в лужи капель эхом разносился по всему зданию, напоминая неумолчный, хотя и не слишком ритмичный барабанный бой, и Эрагону порой казалось, что он просто сойдет с ума, если так и будет все это время слушать этот бой.

Перед северной стеной полукругом были выложены камни, которые притащила Сапфира, пытаясь как-то защитить их стоянку. Ей в итоге удалось сложить стенку высотой более шести футов. Преодолев этот барьер, Эрагон спрыгнул на пол, снова приземлившись не слишком удачно, и выругался себе под нос.

Сапфира вылизывала переднюю лапу, но тут же перестала этим заниматься и посмотрела на него. Эрагон чувствовал, какой вопрос она хочет ему задать, и отрицательно помотал головой. Сапфира тут же вернулась к прежнему занятию, а он, сняв с себя плащ, подошел к костру – кострище они устроили у самой стены, – расстелил на полу возле него промокший плащ, стащил покрытые коркой грязи сапоги и тоже пристроил их поближе к огню.

«Похоже, дождь так и будет идти?» – спросила Сапфира.

«Возможно».

Эрагон присел на корточки у огня, погрелся немного и перебрался на свой спальный мешок, удобно прислонившись к стене и наблюдая за тем, как ловко Сапфира работает своим алым языком, вылизывая мягкие кожистые складки у основания когтей. Ему вдруг пришла в голову одна мысль, и он пробормотал заклятие на древнем языке, но, к своему разочарованию, не ощутил от этих слов ни малейшего прилива энергии, да и Сапфира никак на это заклятие не отреагировала, в отличие, например, от Слоана, когда Эрагон произнес вслух его истинное имя.

Эрагон закрыл глаза и откинул голову назад.

Его приводило в отчаяние то, что он не в состоянии даже истинное имя Сапфиры разгадать. Он мог бы согласиться с тем, что толком не понимает самого себя, но Сапфиру-то он знал с того мгновения, как она проклюнулась из яйца, он делил с нею почти все ее мысли и воспоминания. Разве могли быть какие-то уголки в ее душе, где она хранила бы от него какую-то тайну? Как ему удалось разобраться в сути такого убийцы и предателя, как Слоан, если в своей собственной душе и в душе Сапфиры, связанной с ним и любовью, и магией, он разобраться не может? Неужели потому, что Сапфира – дракон, а он, Эрагон, – человек? А может, потому, что Слоан в целом куда примитивней Сапфиры?

Нет, этого ему никогда не понять!

Одно из упражнений, которые они с Сапфирой – по совету Глаэдра – выполняли, заключалось в следующем: они рассказывали друг другу о тех недостатках и промахах, которые успели заметить. Это упражнение здорово сбивало спесь. Глаэдр также делился с ними своими соображениями на этот счет, и, хотя старый дракон всегда был достаточно великодушен, Эрагона мучило чувство уязвленной гордости, когда Глаэдр перечислял его разнообразные промахи. И это тоже, как прекрасно понимал Эрагон, следовало принять во внимание, пытаясь отыскать свое истинное имя.

Для Сапфиры самым сложным оказалось смирить собственное тщеславие – эту свою черту она дольше всего отказывалась за собой признавать. А для Эрагона камнем преткновения оказалась его чрезмерная самоуверенность, в которой его не раз обвинял Глаэдр; среди его недостатков, впрочем, были и легкомысленное отношение к тем, кого он убивал на поле брани, и чрезмерная раздражительность, и эгоизм, и гневливость – словом, масса пороков, которым он, как и многие другие, был подвержен.

И все же, хотя они старались разобрать характеры друг друга по косточкам и так честно, как только могли, особых результатов это по-прежнему не давало.

«Сегодня и завтра – у нас осталось только два дня. – Мысль о том, что они вернутся к варденам с пустыми руками, была для Эрагона мучительной. – Как же нам тогда победить Гальбаторикса? Еще несколько дней, и наши жизни, вполне возможно, перестанут нам принадлежать. Мы станем его рабами, как Муртаг и Торн».

Он еле слышно выругался и невольно стукнул кулаком по полу.

«Спокойней, Эрагон», – услышал он голос Глаэдра и заметил, что старый дракон заслонил свои мысли от Сапфиры, чтобы она их не услышала.

«Как я могу быть спокоен?!» – прорычал в ответ Эрагон.

«Легко быть спокойным, когда не о чем тревожиться. Но истинное проявление самообладания – это умение оставаться спокойным в любой, даже самой мучительной, ситуации. Ты не можешь позволить гневу или отчаянию затуманить твой разум. Сейчас это совершенно недопустимо. Сейчас тебе особенно необходимо, чтобы голова твоя оставалась ясной».

«А ты всегда мог оставаться спокойным? В любых обстоятельствах?»

Старый дракон, похоже, усмехнулся:

«Нет. Я частенько рычал от бешенства, кусался, ломал деревья, рыл землю, а однажды снес вершину одной горы в Спайне. Многие драконы тогда выразили мне свое порицание. Но я прожил уже достаточно долго, так что у меня хватило времени понять, что вспыльчивость – плохой союзник. У тебя пока что нет за плечами такого жизненного опыта, но позволь мне поделиться с тобой своим. Отпусти все свои тревоги и сосредоточься только на одной насущной задаче. Пусть будущее будет таким, каким ему суждено быть; излишняя суета по этому поводу только способствует воплощению твоих страхов в жизнь. Во всяком случае, вероятность этого существенно возрастает».

«Я понимаю, – вздохнул Эрагон. – Но до чего же это нелегко!»

«Конечно, нелегко. Мало что из стоящих знаний дается легко». – И Глаэдр умолк, погрузившись в собственные мысли.

А Эрагон выудил из седельной сумки миску, перебрался через наваленные Сапфирой камни и босиком добрался до одной из луж, скопившихся под проломом. Снова начался моросящий дождь, и лужа успела существенно расшириться, а весь пол вокруг стал мокрым и скользким. Присев возле лужи на корточки, Эрагон принялся руками зачерпывать воду и выливать ее в миску.

Как только миска наполнилась, он отошел от лужи на пару шагов, поставил ее на большой камень и, мысленно представив себе Рорана, прошептал: «Драумр копа!»

Вода в плошке задрожала, покрылась рябью, затем успокоилась и стала совершенно белой. На этом чисто-белом фоне появилось изображение Рорана, который шел рядом с Хорстом и Олбрихом, ведя под уздцы жеребца Сноуфайра. Все трое выглядели усталыми и прихрамывали, поскольку у всех были явно в кровь стерты ноги. Но все они были по-прежнему при оружии, и Эрагон понял, что в плену никто из них пока не оказался и противостояние Империи продолжается.

Затем он точно так же с помощью своего «магического зеркала» вызвал образ Джормундура, затем – Солембума, который терзал только что пойманную малиновку, а затем – Арьи, но тут ему не повезло: магическая защита скрыла Арью от его глаз, и он сумел увидеть только какое-то черное пятно.

Остановив действие заклинания, Эрагон выплеснул воду обратно в лужу, снова перебрался через барьер, ограждавший их «лагерь», и увидел, что Сапфира сонно потягивается, выгибая спину, как кошка, и зевая во всю пасть.

«Как они?» – спросила она у Эрагона.

«Вне опасности, насколько я могу судить».

Он сунул плошку в седельную сумку, снова устроился на спальном мешке и, прикрыв глаза, вернулся к попыткам отыскать или угадать свое истинное имя. Каждые несколько минут в голову ему приходил очередной вариант, но ни один из них не затрагивал в его душе нужной струны, и он отвергал их один за другим, начиная все снова. Все имена, которые он оказался способен выдумать, обладали определенными константами: он – Всадник; он очень любит Сапфиру и Арью; он страстно мечтает победить Гальбаторикса; он тесно связан родственными узами с Рораном, Гэрроу и Бромом; он – сводный брат Муртага, и в жилах у них течет немало родственной крови. Но в какой бы комбинации Эрагон ни сопоставлял эти элементы, ничто в его душе на это не откликалось. Было совершенно очевидно, что он упускает некий важнейший аспект собственного «я», так что имена, которые он составлял, становились все длиннее, потому что ему казалось, что так он может случайно наткнуться именно на ту характеристику собственной натуры, которую ищет.

Когда произнесение каждого из этих имен стало занимать более минуты, Эрагон понял, что зря тратит драгоценное время. Пришлось снова пересмотреть все исходные данные. Он был убежден, что его ошибка заключается в том, что он попросту что-то просмотрел или же не придал значения некоему совершенному ранее просчету. Люди, встречавшиеся ему на жизненном пути, крайне редко сами соглашались признать собственное несовершенство, и он понимал, что тоже грешит этим. Необходимо было как-то излечить себя от подобной слепоты, пока еще есть немного времени. Эта слепота, несомненно, была порождена его гордыней и самоуверенностью, ибо он всегда был о себе высокого мнения, даже когда это и было совершенно неоправданным. Но теперь он больше не имел права допускать столь завышенной самооценки, не мог дольше обманывать себя.

И он продолжал думать, а день все тянулся, и по-прежнему все попытки заканчивались неудачей.

Дождь усилился, проклятый барабанный бой дождевых капель по лужам тоже. Это страшно раздражало Эрагона – в таком шуме очень трудно было еще хоть что-нибудь услышать, и к ним мог незаметно подкрасться кто угодно. После той первой их ночи на Врёнгарде он больше ни разу не видел тех странных фигур в темных плащах с капюшонами, пересекавших город извивающейся вереницей; не сумел он также обнаружить ни их следов, ни даже проблеска их мыслей. Тем не менее он постоянно ощущал их присутствие, а потому ему все время казалось, что на них с Сапфирой в любой момент могут напасть.

Серый свет дня постепенно померк, сменившись сумерками, а потом и темной, беззвездной ночью. Эрагон подбросил в костер дров; собственно, костер служил им единственным источником света; его желтое пламя казалось просто большой свечой в этом огромном, полном гулкого эха, старинном доме. Отблески костра отражались в полированных плитах пола, сверкавшего, как гладкий лед; резкие, как клинки, цветные лезвия, вмурованные в плиты пола, постоянно отвлекали Эрагона от его основного занятия.

Ужинать он не стал, хоть и был голоден. Он чувствовал, что слишком напряжен и не сможет спокойно переваривать пищу. Кроме того, ему казалось, что полный желудок замедлит работу мысли. Он давно заметил, что лучше всего голова работает, когда в желудке пусто.

И Эрагон решил не есть до тех пор, пока не узнает свое истинное имя. Или до тех пор, пока не придется улетать с острова.

Прошло еще несколько часов. Они с Сапфирой почти не разговаривали, но он чувствовал ее настроение и основное направление ее мыслей, как и она – его мысли и настроение.

Когда Эрагон, потеряв надежду, решил лечь спать – с одной стороны, он устал и хотел отдохнуть, а с другой стороны, надеялся, что во сне ему что-нибудь откроется, – Сапфира вдруг взвыла и, вытянув правую лапу, громко постучала ею об пол. От этого в костре подскочили и рассыпались горящие ветки, и к почерневшему потолку взвился целый сноп ярких искр.

Эрагон в тревоге вскочил на ноги, выхватывая Брисингр и напряженно вглядываясь во тьму, лежавшую за пределами ограждавшей их каменной стенки. Но мгновением позже он понял: Сапфира вовсе не встревожена и не рассержена; она была вне себя от восторга.

«У меня получилось! – воскликнула она, аркой изгибая шею и выпуская в соседнюю комнату струю синего пламени. – Я узнала его, свое истинное имя!»

И она произнесла что-то на древнем языке. В глубине души Эрагона словно колокол ударил, и он заметил, как чешуя Сапфиры словно вспыхнула, освещенная неким ярким внутренним светом – в эти мгновения казалось, что ее чешуя сделана из звездной пыли.

Имя Сапфиры было поистине великолепно, но была в нем и некая затаенная печаль, ибо оно называло ее последней самкой в роду. В этом имени Эрагону слышались ее любовь и преданность, которые она испытывала к нему; в нем также чувствовались многие черты ее характера, свойственные ей как незаурядной личности. Большую их часть он узнавал, но некоторые – нет. Ее недостатки были столь же очевидны, как и ее достоинства, но в целом впечатление было прекрасное: огонь, красота, величие.

Сапфира, вздрагивая от восторга, пошевелила крыльями и гордо заявила Глаэдру:

«Теперь я знаю, кто я такая!»

«Молодец, Бьяртскулар! – похвалил ее Глаэдр, и Эрагон почувствовал, как сильно он за нее рад. – Твоим именем действительно можно и нужно гордиться. Но я не стану снова повторять его даже тебе самой, пока мы не окажемся… у той скалы, которую здесь искали и нашли. Ты теперь должна быть очень осторожна, должна тщательно скрывать свое имя – особенно теперь, когда ты его узнала».

Сапфира моргнула и снова пошевелила крыльями: «Да, учитель». Охватившее ее возбуждение ощущалось почти физически.

Эрагон сунул Брисингр в ножны и подошел к ней. Она склонила к нему голову, а он погладил ее и прижался лбом к ее твердой колючей чешуе, чувствуя, как острые края чешуи впиваются ему в пальцы и в кожу на лице. Горячие слезы текли у него по щекам.

«Почему ты плачешь?» – с тревогой спросила Сапфира.

«Потому что… мне так повезло, что мы с тобой единое целое!»

«Ах, маленький брат…»

Они еще немного поговорили – Сапфире не терпелось обсудить то, что она о себе узнала, да и Эрагон слушал ее с удовольствием, хотя душу его и терзало горькое чувство собственной беспомощности. Ведь он-то свое истинное имя угадать так и не сумел!

Затем Сапфира свернулась клубком на своей половине и заснула, оставив Эрагона предаваться печальным мыслям у гаснущего костра. Глаэдр не спал, и порой Эрагон обращался к нему с вопросами, но по большей части старый дракон предпочитал хранить молчание.

Медленно текли часы, и Эрагона все сильней охватывало отчаяние. Его время истекало – в идеале они с Сапфирой должны были бы улететь обратно еще вчера, – однако, сколько он ни старался, ему не удавалось правильно описать свой характер с помощью слов древнего языка.

Было уже далеко за полночь, когда дождь прекратился.

Эрагон решил прервать свои мучительные попытки, вскочил – он был слишком возбужден, чтобы спать, да и просто сидеть был уже не в силах, – и сказал Глаэдру:

«Пойду прогуляюсь».

Он ожидал, что тот станет возражать, однако старый дракон сказал лишь:

«Оставь здесь оружие и доспехи».

«Почему?»

«Что бы тебе ни встретилось, ты должен предстать перед ним один и безоружный. Ты не сможешь понять, из чего ты сделан, если станешь полагаться на чью-то помощь или хотя бы на помощь оружия».

Слова Глаэдра показались Эрагону весьма разумными, но все же он колебался. Затем отстегнул меч и кинжал, снял с себя металлическую кольчугу и положил все это на пол. Потом натянул сапоги, накинул плащ, по-прежнему влажный, и на всякий случай подтащил седельные сумки поближе к Сапфире, особенно ту, где хранилось сердце сердец Глаэдра.

Когда Эрагон уже готовился перепрыгнуть через кольцо камней, окружавших их «лагерь», Глаэдр сказал ему:

«Делай все, что нужно, но будь осторожен».

Снаружи Эрагон с удовольствием увидел куски чистого звездного неба. Даже луна светила достаточно ярко в просветы меж облаками, и окрестности были хорошо видны. Он немного постоял, качаясь с пятки на носок и не зная, в какую сторону направиться, а потом рысцой побежал к центру разрушенного города. Через несколько секунд мрачное настроение вернулось к нему, охватив его с новой силой, и он перешел на быстрый бег.

Слушая собственное дыхание и стук сапог по мощеным улицам, Эрагон спрашивал себя: «Кто же я?» Но ответа не получал.

Он бежал, пока хватало дыхания, но, даже начав задыхаться, все-таки еще немного пробежал, а потом, когда стали отказывать не только легкие, но и ноги, остановился возле заросшего сорняками фонтана и оперся руками о его бортик, восстанавливая дыхание.

Вокруг высились громады полуразрушенных зданий: темные и нахохлившиеся, они выглядели точно гряда старых, осыпающихся гор. Фонтан находился в центре просторной площади или двора какого-то дворца, превратившегося в груду каменных обломков.

Эрагон рывком оттолкнулся от края фонтана и медленно сделал круг. Вдалеке слышалось утробное пение лягушек-быков, и этот странный гулкий хор звучал особенно мощно, когда выступали наиболее крупные особи.

Внимание Эрагона привлекла потрескавшаяся каменная плита в нескольких шагах от него. Он подошел ближе, взялся за ее край и с некоторым напряжением приподнял. Хотя мускулы у него на руках горели от напряжения, он отнес плиту на край площади и бросил в траву.

Она приземлилась с мягким, но приятным стуком.

Эрагон быстро вернулся к фонтану, расстегнул плащ, надел его на какую-то статую и подбежал к следующему каменному обломку с острыми краями, явно отколовшемуся от крупной плиты. Он подсунул под его край пальцы, приподнял и взвалил на плечо.

Примерно час он возился с расчисткой площади. Некоторые куски были такими большими, что ему пришлось воспользоваться магией, чтобы поднять их, но в основном он справлялся и собственными силами. Работал он методично, двигаясь взад-вперед и останавливаясь, чтобы подобрать любой кусок мусора, который попадался ему на глаза, большой или маленький.

Вскоре он весь взмок и с удовольствием снял бы рубаху, но у обломков порой были такие острые края, что он вполне мог порезаться, а у него и так хватало ссадин и порезов и на груди, и на плечах, и на руках.

Тяжелая работа помогала прояснить мысли, поскольку требовала крайне мало умственных усилий и позволяла сосредоточиться на чем-то главном.

Эрагон, поглощенный проблемами самооценки, отдыхал после переноса очередного, особенно тяжелого, куска каменного карниза, когда послышалось угрожающее шипение, и он, подняв глаза, увидел огромную улитку сналгли – на этот раз вместе с раковиной она была добрых шесть футов высотой! – которая выкатилась из темноты с поразительной быстротой. Мягкая, бесформенная тварь сильно вытянула вперед шею, ее безгубый рот казался черной щелью, перерезавшей ее плоть, выпученные глаза смотрели прямо на Эрагона. При свете луны мякоть сналгли сверкала, как серебро, и точно так же сверкала дорожка слизи, тянувшаяся за улиткой.

– Летта, – сказал Эрагон, выпрямляясь и стряхивая с израненных рук капли крови. – Оно ач неат трейя еом веррунсмал едта, о, сналгли! (что означало: «Ты же не хочешь сражаться со мной, о, сналгли!»)

После такого предостережения улитка несколько замедлила ход, втянула внутрь свои глаза на стебельках и остановилась всего в нескольких шагах от Эрагона. Затем она снова зашипела и свернула влево, явно намереваясь напасть на него с фланга.

– Э нет, не вздумай! – пробормотал он, поворачиваясь следом за нею и поглядывая через плечо, не подползают ли к нему и другие сналгли.

Гигантская улитка, похоже, поняла, что застать добычу врасплох ей не удастся, и снова остановилась, шипя и наставив на Эрагона свои глазищи размером с добрый кулак.

– Ну что ты свистишь, как забытый на огне чайник? – спросил он.

Глаза сналгли вдруг стали довольно быстро вращаться, и она бросилась на Эрагона, колыша краями своего плоского брюха, точно подолом юбки.

Эрагон выждал и в самую последнюю секунду отскочил в сторону. Улитка, разумеется, промахнулась. А он рассмеялся, шлепнул ее по раковине и сказал: «Ты у нас не слишком большого ума, верно?» – а потом, пританцовывая и уворачиваясь от сналгли, принялся дразнить ее, произнося на древнем языке всякие оскорбительные прозвища.

Улитка, казалось, вот-вот взорвется от злости – шея у нее раздулась, ротовая щель стала еще шире, и она теперь не только шипела, но и начала плеваться, продолжая с редкостной свирепостью бросаться на Эрагона. Однако он каждый раз в последний момент отпрыгивал в сторону, и сналгли наконец устала от этой борьбы. Она отползла на десяток шагов и остановилась, глядя на Эрагона выпученными глазищами.

– Как тебе только вообще удается кого-то поймать, такой неповоротливой? – спросил Эрагон насмешливым тоном и показал улитке язык.

Она снова зашипела, развернулась и поползла во тьму.

Эрагон выждал несколько минут, удостоверился в том, что сналгли окончательно ушла, и снова принялся за расчистку мусора.

– Может, мне назвать себя Победителем Улиток? – пробормотал он, катя кусок разбитой колонны. – Эрагон Губитель Шейдов и Победитель Улиток… Да все просто со страху помрут, услышав такое имя!

Близилось утро, когда Эрагон наконец бросил последний кусок каменной плиты в траву, росшую вокруг расчищенной им площади. Он немного постоял, чтобы отдышаться, и вдруг почувствовал, что замерз, проголодался и просто устал; к тому же здорово саднило царапины на руках.

Ему удалось расчистить всю ту часть площади, что примыкала к северному краю огромного замка, почти полностью разрушенного во время сражения; уцелели лишь часть его задней стены и одна увитая плющом колонна там, где раньше был вход.

Дольше всего взгляд Эрагона задержался именно на этой колонне. Над ней ярко сияли звезды – красные, синие, белые, – выглянув в прореху меж облаков; звезды сверкали, как бриллианты, и Эрагона охватило странное чувство близости к этим звездам, ощущение того, что они что-то значат для него и он должен обязательно это учесть.

Не заботясь о последствиях, он подошел к основанию этой колонны, перебравшись через очередную груду мусора, и, подняв руку как можно выше, ухватился за самый толстый стебель обвивавшего колонну плюща.

Стебель был ворсистый, толщиной, наверно, с его предплечье.

Эрагон потянул за него, но тот держался крепко, и тогда он, подпрыгнув, начал карабкаться по колонне вверх. В ней было, должно быть, сотни три футов, но он упорно полз вверх, понимая, что поступает безрассудно, но, с другой стороны, именно безрассудным он себя сейчас и чувствовал.

Примерно на середине колонны побеги плюща стали более тонкими и начали отрываться под весом Эрагона, так что ему пришлось вести себя более осторожно и хвататься только за основной стебель или самые крупные его ответвления.

Усталые руки уже почти отказывали, когда он наконец добрался до верхушки, которая была еще относительно целой и являла собой просторную квадратную площадку, на которой вполне можно было передохнуть, даже для обеих ног места хватало.

Чувствуя, что конечности у него дрожат от усталости, Эрагон сел, скрестил ноги и положил руки на колени исцарапанными ладонями вверх, чтобы прохладный воздух немного остудил их.

Под ним раскинулся разрушенный город – настоящий лабиринт, где порой гулким эхом отдавались какие-то странные вопли, а в некоторых местах, особенно возле заросших искусственных прудов, словно волшебные фонарики, мерцали огоньки на мордах лягушек-быков.

«Лягушки-удильщики, – вдруг подумал он, вспомнив слова древнего языка. – Вот как их настоящее имя: лягушки-удильщики». И понял, что прав, потому что это имя как-то сразу вошло в его душу, точно ключ в замок.

Затем он переместил свой взгляд на то скопление разноцветных звезд, из-за которого, собственно, и полез на колонну. Затаив дыхание, он сосредоточился и замер, чтобы сияние звезд казалось ровным и непрерывным. От холода, голода и усталости голова работала как-то удивительно ясно и четко; ему казалось, что он, отделившись от собственного тела, плывет над землей, чутко прислушиваясь к настороженной тишине этого города и этого острова, остро чувствуя каждый вздох ветерка, каждый звук и каждый запах.

Сидя на вершине колонны, Эрагон снова перебрал в уме множество разных имен, и, хотя ни одно из них полностью его не удовлетворяло, это отчего-то не особенно его огорчило, ибо та ясность ума, которую он ощущал, была слишком глубока, а его душевное спокойствие не могла, казалось, смутить ни одна неудача.

«Как же можно уместить все то, что ты собой представляешь, в несколько слов?» – думал он. И продолжал размышлять над этим, когда вдруг заметил некоторые перемены в звездном небе у себя над головой.

Три весьма уродливые тени мелькнули в вышине – точно клочки темного облака – и приземлились на крышу слева от Эрагона. Стали видны знакомые, похожие на филинов, силуэты. «Филины» встопорщили колючие перья и уставились на юношу сверкающими злобными глазищами, тихо переговариваясь о чем-то друг с другом. Затем два «филина» расправили крылья, казавшиеся во тьме как бы лишенными объема, однако же на краях снабженные острыми когтями, как у драконов. Пока эти двое потягивались и скребли когтями, третий «филин» не шевелился, прижимая лапами останки лягушки-быка.

Эрагон несколько минут наблюдал за грозными птицами, и они, судя по всему, тоже за ним наблюдали, потом они разом взлетели – причем совершенно бесшумно, как призраки, – и исчезли где-то на западной окраине города.

Ближе к рассвету, когда на востоке меж двух горных вершин загорелась утренняя звезда, Эрагон спросил себя: «Так чего же я, собственно, хочу?»

Странно, но до сих пор он себе этого вопроса не задавал. Да, он, как все вардены, хотел свергнуть власть Гальбаторикса. А потом? Если бы им действительно удалось победить – что дальше? С тех пор как они с Бромом и Сапфирой покинули долину Паланкар, Эрагон всегда считал, что когда-нибудь они с Сапфирой туда вернутся и будут жить вблизи его любимых гор. Однако же, обдумывая подобную перспективу, он все чаще понимал, что она уже не кажется ему столь привлекательной, как в ранней юности.

Он вырос в долине Паланкар, и она навсегда останется для него родным домом. Но разве там осталось что-то дорогое для него или для Сапфиры? Карвахолл разрушен, и даже если его когда-нибудь отстроят заново, прежним ему никогда уже не стать. Кроме того, большая часть друзей, которых они с Сапфирой успели приобрести, проживает в иных местах; все это представители различных рас, и всем им они с Сапфирой чем-то обязаны, и эти обязательства никак нельзя сбрасывать со счетов. После всего того, что они видели и совершили, Эрагону с трудом представлялось, что им с Сапфирой будет достаточно жизни в самом обычном, захолустном селении. Ведь небо – не плоскость, а бескрайнее пустое пространство. И земля, оказывается, круглая…

Если бы даже они и вернулись в Карвахолл, то чем они могли бы там заниматься? Выращивать коров или возделывать пшеничные поля? У Эрагона не было никакого желания жить землепашеством, как та семья, в которой он вырос. Он – Всадник, а Сапфира – его дракон; их судьба и вечная обязанность – всегда быть на переднем крае истории, защищать мир и покой Алагейзии, а не сидеть у камина, толстея и становясь ленивыми.

И потом еще Арья… Если они с Сапфирой поселятся в долине Паланкар, Арью он будет видеть крайне редко, а может, и никогда больше не увидит.

– Нет! – громко сказал Эрагон, и это слово прозвучало в тишине, точно удар молота. – Я не хочу возвращаться назад.

Холодок пробежал у него по спине. Он давно уже понимал, как сильно изменился с тех пор, как вместе с Бромом и Сапфирой отправился выслеживать тех раззаков, но все это время он цеплялся за представления о том, что где-то в глубине, в самой своей сути остается тем же мальчиком из Карвахолла. Только теперь он окончательно понял, что это не так. Того мальчика, каким он был, когда впервые покинул пределы долины Паланкар, давно уже нет. Он, Эрагон, даже выглядит теперь совсем иначе, действует иначе, думает иначе; он больше не намерен возвращаться к прежней своей жизни.

Эрагон глубоко вздохнул и медленно, с каким-то дрожащим придыханием, выпустил воздух из легких, так же медленно осознавая открывшуюся ему истину.

– Я больше не тот, кем был. – Когда он произнес это вслух, мысль его, казалось, стала материальной, ощутимой физически.

А когда первые лучи солнца осветили восточный край неба над древним островом Врёнгард, некогда служившим обителью драконам и Всадникам, Эрагону пришло в голову одно имя, и как только он об этом имени подумал, его вдруг охватило чувство уверенности.

Он произнес его про себя, чтобы пока что оно могло прозвучать лишь в самых сокровенных глубинах его души, и все его тело разом откликнулось на этот призыв, ожило – казалось, Сапфира одним ударом разрушила некое препятствие, вставшее у него на пути.

У Эрагона от волнения перехватило дыхание. Он то плакал, то смеялся – смеялся от радости, ибо ему наконец-то удалось найти это имя, и плакал, вспоминая все свои неудачи, все свои ошибки, которые теперь стали ему совершенно очевидны, и он лишился спасительных заблуждений, способных его утешить.

– Я не тот, кем был когда-то, – шептал он, стиснув руками край площадки на вершине колонны, – но теперь я знаю, кто я есть!

Это имя – его истинное имя – оказалось слабее и обладало большим количеством изъянов, чем ему хотелось бы, и он проклинал себя за это. Однако оно проявило в нем и много такого, чем с полным правом можно было восхищаться. И чем больше Эрагон думал обо всем этом, тем отчетливее воспринимал суть своего характера, суть своего внутреннего «я» – свое истинное имя. Нет, он был далеко не самым лучшим человеком в мире, но и самым худшим он тоже не был.

– И я ни за что не сдамся! – прорычал он.

Его утешало то, что суть его личности отнюдь не казалась ему неизменной; он, безусловно, мог ее исправить, исправить самого себя – нужно было только захотеть. И он, сидя высоко над городом, поклялся себе, что в будущем непременно постарается стать лучше, даже если это будущее и окажется к нему слишком суровым.

По-прежнему то смеясь, то плача, Эрагон поднял лицо к небу, широко раскинул руки и вскоре ощутил в душе глубокий покой, на дне которого притаились радость и смирение. Несмотря на запрет Глаэдра, он еще раз, уже шепотом, произнес свое истинное имя, и снова все его существо всколыхнулось под воздействием этих слов.

Некоторое время он постоял на вершине колонны с широко раскинутыми в стороны руками, словно приветствуя свою судьбу, а потом головой вперед нырнул вниз, к земле, и за мгновение до удара произнес: «Вёохт», замедляя падение, и аккуратно приземлился на потрескавшуюся каменную плиту, точно выйдя из доставившей его кареты.

Затем он вернулся к фонтану в центре площади, отыскал свой плащ и, видя, что солнечные лучи уже освещают весь разрушенный город, поспешил к своему «дому-гнезду», мечтая поскорее рассказать Сапфире и Глаэдру о своем открытии.