– А-а-а-а!..

– Ну что, ты готова поклясться мне на языке древних?

– Ни за что!

Вопрос Гальбаторикса и ответ Насуады стали уже почти ритуальными – вопрос – ответ, как в детской игре, вот только она в этой игре явно проигрывала.

Ритуал – вот то единственное, что позволяло Насуаде сохранять разум. С помощью самых разнообразных ритуалов она могла управлять собственным миром – с их помощью она могла выдержать промежуток от одного события до другого, будучи лишена любых других ориентиров. Ритуалы мыслей, ритуалы действий, ритуалы боли и облегчения – на них покоилась, от них зависела сейчас сама ее жизнь. Без них она бы совсем потерялась – овца без пастыря, верующая без веры, Всадник без дракона.

Этот ритуал, к несчастью, заканчивался всегда одинаково: очередным прикосновением раскаленного железного прута.

Вскрикнув, Насуада тут же прикусывала язык, и рот наполнялся кровью. Кровь заливалась в горло, Насуада мучительно кашляла, но крови было слишком много, и она начинала задыхаться. Легкие жгло от нехватки воздуха, линии на потолке извивались, становились неясными, а потом наступало беспамятство и сплошная чернота.

Когда она снова приходила в себя, Гальбаторикс, пока железные прутья накалялись в жаровне, начинал все сначала. И это тоже стало одним из ритуалов.

Язык он ей каждый раз залечивал. Во всяком случае, Насуада считала, что это делал именно он, а не Муртаг, потому что он сказал: «Так не пойдет – если ты не сможешь говорить, откуда же я тогда узнаю, что ты готова мне служить?»

Как и прежде, Гальбаторикс сидел справа от нее, и она по-прежнему видела его лишь частично; собственно, видела она всего лишь его силуэт в золотистом ореоле, а его лицо и тело, так или иначе, были скрыты от нее длинным тяжелым плащом и густой тенью.

– Я ведь знаком с твоим отцом. Я встречался с ним, когда он был управляющим в главном поместье Эндуриеля, – сказал Гальбаторикс. – Он тебе об этом рассказывал?

Она содрогнулась и закрыла глаза, чувствуя, что плачет. До чего же она ненавидела его голос! Он говорил так убедительно, так соблазнительно, что ей хотелось подчиниться ему, сделать все, что он хочет, лишь бы снова услышать этот сильный, мелодичный и совершенно колдовской голос.

– Да, – шепотом ответила она.

– Я тогда и внимания-то на него почти не обратил. Да и с какой стати? Он был слугой, персоной незначительной. Эндуриель давал ему довольно много свободы, считая, что так он лучше справляется с делами – пожалуй, слишком много свободы он ему давал, что потом и подтвердилось. – Гальбаторикс пренебрежительно махнул рукой, и свет упал на его гладкую согнутую кисть, похожую на отполированный временем коготь. – Эндуриель всегда слишком много позволял своим слугам. А вот дракон у него был хитрющий; Эндуриель всегда слушался его советов; как ему дракон скажет, так он и поступит… Какие, право, странные события оказались со всем этим связаны! Вот уж поистине шутки судьбы! Подумать только, человек, который заботился о том, чтобы мои сапоги к утру хорошенько вычистили, стал в итоге моим главным врагом после Брома; а теперь еще и ты, его дочь, явилась в Урубаен с какими-то претензиями. Впрочем, ты вот-вот поступишь ко мне на службу, почти как когда-то прислуживал мне твой отец. Какая ирония судьбы! Или ты со мной не согласна?

– Мой отец бежал оттуда и при этом чуть не убил Дурзу! – гневно возразила Насуада. – И он тебе никогда не служил! И все твои чары и клятвы его удержать не сумели. И меня ты тоже удержать не сможешь!

Ей показалось, что Гальбаторикс нахмурился.

– Да, это получилось весьма неудачно, и Дурза на какое-то время оказался совершенно выбит из колеи. Когда человек обзаводится семьей, это, похоже, сильно помогает ему полностью перемениться, а порой даже переменить свое истинное имя. Именно поэтому я теперь выбираю себе слуг исключительно из тех, кто бесплоден и не состоит в браке. Но ты весьма прискорбно заблуждаешься, если рассчитываешь от меня ускользнуть. Единственная возможность для тебя покинуть зал Ясновидящей – это принести мне клятву верности.

– Лучше умереть!

– Как это недальновидно. – Золотистая тень Гальбаторикса склонилась к ней. – А тебе никогда не приходило в голову, что этот мир стал бы гораздо хуже, если бы я тогда не уничтожил орден Всадников?

– Всадники хранили в Алагейзии мир, – сказала она, – они ее защищали от войны, от чумы… от угрозы шейдов. Когда наступал голод, они приносили голодающим пищу. Как может наш мир быть лучше без них?

– Между прочим, за свою службу они получали очень высокую плату. Уж тебе-то следовало бы знать, что за все в мире приходится платить – когда золотом, а когда и кровью или временем. Все имеет свою цену, даже Всадники. Всадники тем более. Да, они хранили мир, но они же не давали нормально жить другим народам Алагейзии; они прямо-таки душили своими законами эльфов, гномов, да и людей тоже. Как обычно прославляют Всадников барды, в своих песнях оплакивая их уход? Они поют о том, что правление их длилось тысячелетия, однако в течение этого восхваляемого «золотого века» мало что менялось, кроме имен правителей, самодовольных, не знающих ни от кого угрозы, продолжавших спокойно сидеть на своих тронах. О да, тревожиться им было почти не о чем: то какой-то шейд появится, то ургалы вторгнутся, то между двумя кланами гномов междоусобица вспыхнет из-за шахты или туннеля, которые никому, кроме них самих, не нужны. Но в целом порядок вещей оставался точно таким же, каким его установили Всадники, достигнув своего расцвета.

Насуада услышала звон металла – это Муртаг помешал угли в жаровне. Ей очень хотелось увидеть его лицо, чтобы понять, как он воспринимает слова Гальбаторикса, но он, как обычно, стоял к ней спиной и смотрел на угли. Единственные мгновения, когда он смотрел прямо на нее – когда Гальбаторикс приказывал ему приложить к ее телу раскаленный добела металл. Это был лично его ритуал, и Насуада подозревала, что он ему так же необходим, как и ей – ее ритуалы.

А Гальбаторикс все продолжал говорить:

– Разве это не кажется тебе одним из самых страшных зол, Насуада? Жизнь – это перемены, однако Всадники настолько ее подавили, что наша страна пребывала в какой-то странной дремоте и никак не могла стряхнуть с себя цепи, которыми они ее опутали, не могла ни идти вперед, ни вернуться назад, как того требует природа… Она оказалась совершенно не способна к обновлению. Я собственными глазами видел те старинные свитки – и на острове Врёнгард, и здесь, в храмах Илирии, – где подробно описывались самые разнообразные открытия в области магии, в механике и во всех прочих сферах натурфилософии; и эти открытия Всадники тщательно ото всех скрывали, потому что боялись того, к чему это может привести. Эти открытия никогда не стали бы всеобщим достоянием, ибо Всадники были просто трусами, помешанными на старом образе жизни, на старых способах мышления и решившие защищать все это до последнего дыхания. Их правление – это тирания, нежная, мягкая, но все-таки тирания!

– Значит, единственным решением ты считал убийство и предательство? – спросила Насуада, не заботясь о том, что за такие слова он может ее и наказать.

Гальбаторикс рассмеялся; он был, похоже, чем-то страшно доволен.

– Какое лицемерие! – воскликнул он. – Ты обвиняешь меня в том, к чему стремилась сама. Ведь и ты без колебаний прикончила бы меня на месте, как бешеного пса – если б смогла, конечно.

– Ты – предатель, а я – нет.

– Я – победитель. А в конечном итоге только победа и имеет значение. Мы с тобой не так уж сильно отличаемся друг от друга, Насуада. Ты мечтаешь убить меня, потому что считаешь, что моя смерть принесет Алагейзии некое «исцеление». А еще потому, что ты, будучи еще почти ребенком, веришь, что смогла бы куда лучше меня править Империей. И твоя спесь в итоге приведет к тому, что другие станут тебя ненавидеть и презирать. Но только не я. Я отлично тебя понимаю, ибо и сам я восстал против власти Всадников по тем же причинам, по каким и ты сражалась со мной; и я оказался совершенно прав, поступая так, и одержал над ними победу.

– Неужели месть не имела к этому никакого отношения?

Ей показалось, что он улыбнулся.

– Месть, возможно, действительно послужила отправной точкой, однако же ни ненависть, ни желание отомстить отнюдь не являлись определяющими мотивами моих действий. Я был обеспокоен тем, во что превратился орден, и не сомневался – как убежден в этом и сейчас, – что лишь с исчезновением Всадников мы сможем расцвести как раса.

На мгновение боль, которую постоянно испытывала Насуада, оказалась столь сильна, что лишила ее способности говорить, но уже через несколько секунд она все же сумела овладеть собой и прошептала:

– Если то, что ты говоришь, правда – у меня нет причин верить тебе, но если это действительно так, то ты и сам ничуть не лучше тех, кого погубил. Ты уничтожил прекрасные библиотеки, собранные членами ордена, и, по сути дела, украл собранные ими знания, но ни с кем из «твоей расы» так и не поделился ни каплей этой украденной мудрости.

Гальбаторикс придвинулся к ней чуть ближе, и она снова ощутила на виске и на ухе его дыхание.

– А это потому, – тихо сказал он, – что в куче столь тщательно охраняемых ими тайн и секретов мне удалось отыскать проблески величайшей истины, которая, возможно, даст ответ на один из самых сложных вопросов нашей истории.

Насуада почувствовала, что по спине у нее поползли мурашки:

– Что же это за вопрос?

Гальбаторикс, видимо, снова откинулся на спинку кресла. Краем глаза она увидела его руку, поправляющую край плаща.

– Это вопрос о том, как правителю с помощью внедренных им законов управлять теми своими подданными, которые владеют магией и постоянно ею пользуются. Когда я понял, что к чему, я отложил в сторону все остальные дела и полностью посвятил себя решению этого вопроса, ибо понимал, сколь важно найти на него ответ. Вот почему я держал при себе все тайны Всадников, занимаясь этими изысканиями. Ответ на этот вопрос должен быть найден и использован до того, как я обнародую хотя бы одно из сделанных ими открытий. Наш мир и без того достаточно беспокоен, и надо дать буре улечься, прежде чем она поднимется снова. Поиски столь необходимых мне сведений заняли у меня почти сто лет, и теперь, когда они у меня есть, я воспользуюсь ими для того, чтобы полностью переделать Алагейзию. Магия – это самая большая несправедливость нашего мира. Собственно, это не было бы так, если бы способностью к магии награждались только те, кто слаб – тогда это служило бы для них некой компенсацией за то, что удачу или обстоятельства у них отняли. Но в нашем мире этого, увы, не происходит. Именно сильные мира сего используют магию в своих интересах, и они же больше всех от этого выигрывают. Достаточно посмотреть на эльфов, чтобы убедиться, что это действительно так. И эта проблема касается не только отдельных личностей; она также искажает и разрушает отношения между расами и народами. Эльфам несколько проще, чем нам, поддерживать в своем обществе порядок, ибо почти каждый эльф является также и магом, а потому редко один из них оказывается во власти другого. В этом отношении им повезло. А вот нам – нет. Не повезло также и гномам, и даже этим проклятым ургалам. Мы смогли продолжать жить в Алагейзии только потому, что эльфы нам это разрешили. Если бы они захотели, то запросто смели бы всех нас с лица земли, как мощный паводок сносит муравейник. Но теперь им это уже не удастся; теперь я готов противостоять их могуществу.

– Всадники никогда не позволили бы эльфам ни уничтожать, ни прогонять другие народы!

– Может, и не позволили бы. Но во времена Всадников мы полностью зависели от их милости и расположения, а это несправедливо. С какой стати мы во всем должны полагаться на других? Орден Всадников был создан как средство поддержания мира между эльфами и драконами, но в итоге его основной задачей стало поддержание правопорядка во всей Алагейзии. Однако же эта задача оказалась им не по силам. Как, впрочем, и моим собственным магам из Черной Руки. Эта задача слишком сложна, чтобы ее можно было решить с помощью победы одной из воюющих группировок. И моя собственная жизнь полностью это доказывает. Даже если б у меня имелась некая группа заклинателей, которым можно было бы доверять, которые были бы достаточно преданы мне, которых я мог бы поставить надо всеми прочими магами Алагейзии – дабы они могли вмешаться при малейшем намеке на неповиновение, – мне и в этом случае пришлось бы опираться на тех, чье могущество я и стремился уменьшить. И тогда, в общем, жизнь в Алагейзии отнюдь не стала бы более безопасной, чем сейчас. Нет, чтобы решить эту проблему, нужно выходить на более глубокий уровень, подбираться к самым основам. Древние знали, как это можно сделать, а теперь знаю и я.

Гальбаторикс шевельнулся в своем кресле, и Насуада успела заметить острый блеск его глаз – словно фонари зажглись в глубине темной пещеры.

– Я сделаю так, что ни один маг не сможет навредить никому – ни человеку, ни гному, ни эльфу. Никто не сможет произнести ни одного заклятия, пока не получит на то особое разрешение, но разрешение это будут получать лишь самые добродетельные и полезные маги. Даже эльфы будут связаны этой силой и научатся тщательно соизмерять свои возможности и выбирать слова или же вообще больше не произнесут ни слова.

– И кто же будет давать подобные разрешения? – спросила Насуада. – Кто будет решать, что можно, а что нет? Ты?

– Кто-нибудь обязательно будет. Ведь именно я разгадал эту загадку, я понял, что сделать необходимо, я открыл новый способ управления обществом и применю этот способ! Тебе смешны подобные устремления? Тогда спроси себя, Насуада: разве я был плохим правителем? Будь честна. Каков я был по меркам моих предшественников? Разве я когда-либо переходил границы дозволенного?

– Ты был невероятно жесток!

– Это не одно и то же… Ты возглавляла варденов; ты знаешь, каковы тяготы такого труда. И конечно же, ты должна понимать, какую угрозу магия представляет для стабильности любого государства. Вот хотя бы один пример. Я немало времени потратил на создание таких чар, которые защитили бы деньги моего государства от подделки; да, я потратил на это гораздо больше времени, сил и средств, чем на любую другую из своих обязанностей! И все же время от времени попадается какой-то ловкий фальшивомонетчик, сумевший обойти все мои средства защиты, который мешками чеканит свинцовые монеты и обманом всучивает их вместо золотых и знати, и беднякам. Почему же еще я столь существенно ограничил использование магии во всей Империи?

– Потому что это представляет для тебя угрозу.

– Нет! Вот тут ты совершенно заблуждаешься. Для меня это никакой угрозы не представляет. Никто и ничто не представляет для меня угрозы. Однако же нормальной жизни государства все эти маги и заклинатели действительно угрожают, и я этого не потерплю. Как только я свяжу их всех строжайшим законом, в Алагейзии сразу установится мир и начнется всеобщее процветание. Ни людям, ни гномам уже не придется опасаться магии эльфов. Всадники больше не смогут навязывать другим свою волю. И те, кто магией пользоваться не способен, перестанут чувствовать себя жертвами тех, кто это умеет… Уверяю тебя, Алагейзия совершенно преобразится! Жизнь здесь станет совершенно безопасной, и мы построим новое, чудесное будущее, частью которого станешь и ты, Насуада. Начни служить мне и сама увидишь, как создается новый мир, какого еще никогда не существовало. И в этом мире человек будет стоять, падать или идти только в зависимости от силы собственных ног и рук, от остроты собственного ума, а не по милости тех, кто владеет магическим искусством. Человек может укрепить свои члены и развить свой ум, но никогда не сможет овладеть приемами волшебства, если он родился, не имея к тому способностей. Как я уже сказал, магия – это великая несправедливость, и во имя всего сущего я положу конец ее разгулу и ограничу до предела деятельность всех магов на свете.

Насуада смотрела на разноцветные линии на потолке и пыталась не слушать Гальбаторикса. Многое из того, что он говорил, весьма соответствовало ее собственным мыслям. В общем, он был прав: магия и ей казалась самой разрушительной силой в мире, и если бы ее можно было как-то регулировать или ограничивать, Алагейзия действительно стала бы лучше. Насуаде, например, была крайне неприятна мысль о том, что Эрагону ничто не могло бы помешать…

Нет! Синяя полоса… Красная… Переплелись… Острая боль – новый ожог? Насуада отчаянно пыталась сосредоточиться на чем-нибудь другом, а не на… Да ни на чем она не хочет сосредотачиваться! И все ее воспоминания – сущая ерунда! Ничего этого никогда не существовало…

– Вот ты называешь меня воплощением зла, – вновь послышался голос Гальбаторикса. – Ты меня проклинаешь, мечтаешь меня уничтожить, но вспомни, Насуада: ведь не я начал эту войну, не я в ответе за тех, кто погиб во время нее. Я к войне не стремился. А вот вы стремились!. Мне было достаточно моих исследований, но вардены потребовали, чтобы из моей сокровищницы было выкрадено яйцо Сапфиры, а стало быть, именно вардены – то есть ты и тебе подобные – в ответе за кровь и горе, которые за этой кражей последовали. В конце концов, именно вы прошли по всей стране, сея разорение, ибо вы грабили и жгли в свое удовольствие. Вы, а не я! И у тебя еще хватает наглости заявлять, что корень зла во мне! А ты пойди в крестьянские дома, пусть люди расскажут тебе, кого они больше всего боятся. Варденов! О, простые люди расскажут, как искали защиты у моих солдат, как надеялись, что Империя одержит победу и все снова будет как прежде!

Насуада облизнула губы. Даже понимая, как дорого может стоить ей подобная дерзость, она все же сказала:

– А чем ты, собственно, недоволен? Если тебя так заботит благосостояние этих простых людей, твоих подданных, тебе давно уже следовало выступить против варденов, а не позволять их армии свободно продвигаться по территории твоей Империи, захватывая один город за другим. Но это, конечно, в том случае, если достаточно уверен в своих силах. Уверен так, как стараешься это показать. Или ты просто боишься оставить Урубаен? Боишься, что в твое отсутствие эльфы снова его захватят и превратят в Илирию? – Для нее уже стало почти привычным говорить о варденах так, словно она знает о них не больше любого случайного обывателя.

Гальбаторикс заерзал в кресле и, похоже, собрался уже ей ответить, но она снова заговорила:

– А как насчет ургалов? Ты никогда не убедишь меня в том, что твое дело правое, если ты готов уничтожить целый народ в отместку за гибель твоего дракона. Или у тебя нет ответа на этот вопрос? Ты – клятвопреступник, Гальбаторикс! Скажи мне, почему ты убил так много драконов, почему и этот народ обрек на медленное и неизбежное исчезновение? Объясни, наконец, почему ты так жестоко обошелся с теми Элдунари, которые тебе удалось захватить в плен? – Охваченная гневом, Насуада все же допустила эту оговорку, но не остановилась. – Ты сломил их, ты сковал их цепями твоей воли и твоих желаний. Разве в том, что делаешь, есть справедливость и правда? Нет, это всего лишь проявление твоего эгоизма и бесконечной жажды власти!

Гальбаторикс довольно долго в молчании смотрел на нее, и ей стало совсем не по себе. Затем она увидела, как его силуэт изменил очертания – видимо, он скрестил руки на груди.

– Я думаю, – медленно проговорил он, – железо уже достаточно накалилось. Муртаг, не мог бы ты…

Насуада стиснула кулаки, глубоко вонзив ногти в ладони; каждый ее мускул напрягся и задрожал, сколько она ни пыталась заставить себя лежать спокойно. Железный прут с лязгом задел за край жаровни, и Муртаг, держа его в руках, повернулся к ней лицом. Некоторое время она видела перед собой только светящийся кончик прута, но потом все же посмотрела Муртагу прямо в глаза и внезапно увидела в них столько вины, столько ненависти к самому себе, что душу ее охватило глубочайшее чувство печали.

«Какие же мы глупцы, – думала она. – Какие несчастные, жалкие глупцы!»

А потом Насуада не думала больше ни о чем – у нее попросту не осталось на это сил, – и она обратилась к своим привычным и уже порядком надоевшим ритуалам, цепляясь за них, как тонущий человек цепляется за обломок плавника.

Муртаг и Гальбаторикс давно ушли, но нестерпимая боль по-прежнему терзала ее тело, и она могла лишь бессмысленно следить за линиями на потолке, стараясь не кричать и не плакать. Она взмокла от боли, тело ее сотрясал озноб, голова горела, как в лихорадке, и она ни на чем не могла сосредоточиться более чем на несколько секунд. Боль от ожогов не утихала, наоборот, становилась все мучительнее.

Насуада закрыла глаза и постаралась постепенно замедлить дыхание, чтобы хоть немного успокоиться.

Во время первой пытки она вела себя куда более мужественно. Она проклинала Гальбаторикса и Муртага, дразнила их, делала все, чтобы как-то задеть их своими высказываниями. Но это привело к тому, что Гальбаторикс – руками Муртага – стал мучить ее еще сильнее, и вскоре она утратила вкус к открытому сопротивлению. Раскаленное железо сделало ее скромной и молчаливой; при одном воспоминании о пытках ей хотелось свернуться в плотный маленький клубок. Уже во время второго визита своих мучителей она говорила значительно меньше и лишь сегодня позволила своему гневу снова прорваться наружу.

Насуада пыталась испытать Гальбаторикса, проверить, правда ли то, что ни он, ни Муртаг не станут ей лгать.

Она задавала вопросы о тайной деятельности Империи, о таких вещах, которые были ей известны от ее шпионов – впрочем, у Гальбаторикса не было причин предполагать, что она это знает, – и пока что, похоже, они действительно отвечали ей вполне правдиво. И все же Насуаде не хотелось им доверять, поскольку проверить их утверждения у нее не было никакой возможности.

Что же до Муртага, то тут она и вовсе ни в чем уверена не была, особенно когда рядом с ним находился Гальбаторикс. В таких случаях каждое слово Муртага казалось ей лживым. А вот когда он приходил к ней один…

Через несколько часов после первого мучительного «свидания» с Гальбаториксом – когда Насуада наконец забылась некрепким тревожным сном – Муртаг пришел в зал Ясновидящей один. От него сильно пахло вином, глаза были мутные. Он остановился возле каменной плиты, на которой лежала Насуада, и долго смотрел на нее странным измученным взглядом, и она представить себе не могла, что у него на уме.

Потом он отвернулся от нее, подошел к стене и уселся возле нее на полу, подтянув согнутые колени к груди и уронив на них голову. Почти все его лицо оказалось при этом скрыто длинными волнистыми волосами; из ссадин на косточках пальцев сочилась кровь. Просидев без движения несколько минут, Муртаг сунул руку за пазуху – одет он был все в тот же светло-коричневый колет, но маски на лице не было, – вытащил маленькую каменную бутылочку, отпил из нее несколько глотков и заговорил.

Он говорил, а Насуада слушала. Выбора у нее, собственно, и не было, вот она и слушала, не позволяла себе, однако, поверить ни одному его слову. Во всяком случае, сперва ей казалось, что это сплошной обман, и он явился сюда только для того, чтобы попытаться завоевать ее доверие.

Начал Муртаг с того, что рассказал ей весьма неправдоподобную историю о человеке по имени Торнак, с которым они вместе участвовали в какой-то неудачной вылазке, и о совете, который этот Торнак дал ему, Муртагу, относительно того, как подобает жить достойному человеку. Насуада была не в состоянии понять, то ли этот Торнак был его другом, то ли слугой, то ли дальним родственником, то ли и тем и другим вместе, но кем бы он ни был, было совершенно очевидно: в жизни Муртага он играл очень важную роль. Закончив свой рассказ, Муртаг сказал:

– Гальбаторикс собрался устроить покушение на тебя. Он знал, что Эльва больше тебя не охраняет, и решил, что теперь самое время. Я совершенно случайно услышал об этом; я оказался рядом, когда он отдавал приказания одному типу из Черной Руки. – Муртаг покачал головой. – В общем, это я во всем виноват. Я уговорил его не убивать тебя, а доставить сюда. Ему эта идея понравилась; он знал, что так ему гораздо быстрее удастся заманить сюда Эрагона… Прости, но это был единственный способ не позволить ему убить тебя… Прости… Мне очень жаль, что так получилось. – И он уронил голову на руки.

– Лучше бы я умерла, – прошептала Насуада.

– Я понимаю, – хрипло откликнулся он, – но такого я не хотел. Ты простишь меня?

Она не ответила. Его откровения не принесли ей облегчения, лишь еще больше смутили душу. С какой стати он станет ее спасать? И чего он, собственно, теперь от нее хочет?

Некоторое время Муртаг молчал, потому вдруг заговорил снова и стал рассказывать ей – то плача, то приходя в бешенство, – как рос у Гальбаторикса при дворе; как в нем с раннего детства воспитывали недоверие и ревность к окружающим; как ему пришлось столкнуться с завистью и ненавистью тех, кто боялся его, сына Морзана; как аристократы пытались использовать его, желая выиграть расположение Гальбаторикса; как он тосковал по матери, которую едва помнил. Дважды он упомянул Эрагона, проклиная судьбу за то, что все ее подарки «достались такому дураку».

– Окажись Эрагон на моем месте, он никогда бы ничего путного не добился! Но наша мать выбрала именно его. И бежала с ним в Карвахолл. Почему она выбрала его, а не меня?! – И Муртаг в ярости сплюнул на пол.

Насуаде этот рассказ показался весьма сентиментальным, проникнутым жалостью к себе любимому, а проявленная Муртагом слабость вызывала в ней только презрение. Но затем он стал рассказывать о том, как близнецы обманом выманили его из Фартхен Дура, как подло они обошлись с ним на пути в Урубаен и как Гальбаторикс сломил его, когда они туда прибыли. Некоторые из примененных к нему пыток, которые он, впрочем, описал довольно бегло, были куда страшнее того, что довелось испытать ей. И, честно говоря, в ее душе проснулось даже некое сочувствие к Муртагу.

– Торн стал для Гальбаторикса ключом ко мне, – признался Муртаг. – Когда Торн проклюнулся и между нами установилась тесная связь… – Он покачал головой. – Я люблю его. Разве я могу его не любить? Я люблю его так же, как Эрагон любит Сапфиру. Я пропал в ту же секунду, как коснулся его. И Гальбаторикс, прекрасно зная об этом, использовал Торна как оружие против меня. Хотя Торн оказался сильнее, чем я. Он так ему и не поддался. А вот я не смог вынести его мучений… Видя, как страдает мой дракон, я согласился принести Гальбаториксу клятву верности, а потом… – Муртаг даже поморщился от отвращения. – Потом Гальбаторикс проник в мои мысли. Он узнал обо мне все. И назвал мое истинное имя. И теперь я принадлежу ему… навсегда.

Он закрыл глаза и прислонился затылком к стене; по щекам его катились слезы.

Вскоре он, впрочем, поднялся и собрался уходить. Но мгновение помедлил возле Насуады и тронул ее за плечо. Скосив глаза, она увидела его руку: ногти у него были чистые, аккуратно подстриженные, но отнюдь не такие ухоженные, как ногти ее тюремщика. Муртаг прошептал несколько слов на древнем языке, и почти сразу терзавшая Насуаду боль словно растаяла, хотя ужасные раны выглядели по-прежнему.

Когда он убрал руку, она сказала:

– Я не могу простить… но я понимаю.

Он благодарно кивнул и неверной походкой побрел прочь, оставив ее в тяжких размышлениях: уж не появился ли у нее новый союзник?