Смерть Рюрика. Княжич Игорь. И быть роду Рюриковичей. Варяги. Словенский князь Юрий. Воевода Ратибор. Лопарь Урхо. Лада

В сентябре-ревуне месяце в третий день лета 6387-го от сотворения мира, а от Рождества Христова 879-го послал Бог на языческую землю дивное предзнаменование.

Тихое, тёплое утро. Будто замерла жизнь, не шелохнётся лист, и по всему великому водному пути, что на Руси именуют «из варяг в греки», от моря Варяжского, над Ильмень-озером, до гор Киевских, небо и редкие облака, лес и поля были в багряном цвете. Кровяно, будоражаще горела заря, допрежь такого не видывала земля русов. К чему бы?

Перед самым рассветом, едва забрезжило, Рюрик пробудился в неясной тревоге. Звенящая тишина. Через слюдяное оконце опочивальня осветилась огненно. На стенах заплясали причудливые, замысловатые тени, всё больше на горы похожие либо, на чащобы лесные. А за оконцем ровно пожар разгорался. Горело чудно! Такое случалось, разве когда его, Рюрика, викинги[2] жгли вражеские городки и всё полыхало пламенем.

Потянулся Рюрик к столу, где стояла корчага с водой, — жажду утолить — и вдруг почувствовал: нет в пальцах силы. Поднялся с трудом, сел, спустив ноги на разостланную на полу медвежью шкуру, потёр ладони о войлочную полсть, какой скамья была покрыта, но, странно, не полегчало. Наоборот, в теле дрожь появилась, в голове застучало, будто по наковальне били. Решил Рюрик на свежий воздух выйти, дохнуть. Экое наваждение, такого с ним никогда не бывало. И отчего такое с ним приключилось?

Едва встал — закачался, рухнул на пол. На шум вбежал отрок[3] из гридней[4], с трудом уложил Рюрика на скамью.

   — Покличь Олега, — прошептал Рюрик и удивился, не узнав собственного голоса: язык едва ворочался.

Подумал: «Неужли жизнь кончается?» Но не испугался, знал — рано или поздно это случится. Не такой смерти он желал, хотел в бою её принять. Однако вот она, рядом, в лицо ему дышит. Рюрик даже жар её ощущает. Мысленно он обратился к своему богу:

   — О, Вотан, ты прислал за мной своего гонца, и я встречу его достойно, без страха, как и подобает викингу. Викинг не боится смерти... — Рюрик передохнул и продолжил разговор с Вотаном: — Ты был щедр ко мне, мой бог, послав меня в богатую страну, называемую Русь. Для меня она стала такой же родной, как и Упландия[5], которую покинул я долгий десяток лет назад. Ты доставил мне радость, послав жену, добрую Хелду, но ты отобрал её, едва она родила сына. Теперь ты изъявил свою волю и намерен отправить меня к ней. Что ж, значит, я исполнил все твои желания на земле и должен уступить своё место другому, на которого укажешь. Я слышу твой голос, и ты называешь имя Олега. Не так ли? Что ж, я согласен с тобой. Олег близок мне, как сын, его отец был моим товарищем. На Олега я оставлю начатое, ему доверю малолетнего сына Игоря[6]. Знаешь, Вотан, Олег хоть и молод, но муж ума зрелого, и то, что я начал, он продолжит во славу тебе и земле, имя которой Русь. Я полюбил страну русичей и замыслил объединить всех славян, какие живут по великому пути, что ведёт «из варяг[7] в греки», пути, достойному сравнения с золотой жилой...

Рюрик вздохнул, попросил:

   — Устал я, Вотан, и готов уйти в мир иной, только дай сказать слово напутственное Олегу...

Олег появился неслышно, молчал, ждал, пока заговорит конунг[8]. В опочивальне давно уже посветлело. Рюрик долго всматривался в хмурое, встревоженное лицо Олега. Тот, видимо, уже знал, что приключилось с конунгом. Наконец Рюрик сказал:

   — Сегодня приходил ко мне Вотан, он забирает меня к себе, в страну Вальгаллу, где живут мёртвые. Настала твоя пора принять всё на себя. Ты слышишь, Олег? Опорой тебе будет дружина, а разум — советником... И ещё: оставляю на тебя Игоря, будь ему вместо отца, княжение за ним сохрани. — Прикрыл глаза, помолчал. Потом снова заговорил: — Трудное бремя ложится на тебя, но, верю, выдержишь. Одного прошу: здесь, на Руси, пустили мы свои корни, и не порви их. На этой земле родился мой сын Игорь... Настанет час ему княжить... А теперь перенесите меня в гридницу[9], и большую боярскую дружину созови...

Рюрика положили на широкую скамью в просторной гриднице, и вскоре её заполнили старшие дружинники. Превозмогая себя, Рюрик поднялся, сел:

   — Други мои, храбрые ратоборцы, с вами я пришёл в землю русов, с вами непокорных усмирял. — Тихо говорил, каждое слово произносил чётко. — Ныне ухожу в мир иной, в страну, где каждого ждёт Вотан. Оставляя вас, я буду смотреть с выси небесной. И дабы не случилось меж вами раздора, укажу на того, кто место моё заступит. Конунгом над вами и опекуном сына моего станет Олег. Вам же, бояре, завещаю товарищами ему быть. Клянитесь на мечах исполнить сие!

   — Клянёмся! — как один выдохнули бояре и обнажили мечи.

Рюрик довольно покачал головой:

   — Иного ответа не ждал.

Снова лёг, но бояре мечи в ножны не вложили, взоры на Олега перевели. Тихо было, только и слышно, как тяжело дышит Рюрик. Но вот раздался голос Олега:

   — Конунг, с детских лет я с тобой. Ты был мне вместо отца, и я чту тебя. Мы все верны тебе. А ещё хочу сказать: всю мою любовь и верность я перенесу на твоего сына. Ты доверил его мне, и обещаю: мы, твоя дружина, вырастим Игоря мужем, достойным Рюрика. Мы объединим всю землю русов, и быть на ней роду Рюриковичей…

В тот же третий день ревуна месяца лета 6387-го от сотворения мира, а от Рождества Христова третьего сентября 879 года князь Рюрик скончался. И пока его тело, обряженное в последний путь, лежало в гриднице, над Волховом стучали топоры — варяги и русы рубили просторную ладью, складывали в квадрат сухие берёзовые поленья, обкладывали их валежником. Ночью на брёвна поставят ладью с телом конунга, и огромный костёр поглотит Рюрика, а с ним сгорят рабы и рабыни, коим суждено будет обслуживать конунга в потусторонней жизни...

Олег скорбно смотрел на приготовления и вспоминал, как плыли они на Русь много лет назад, и их драккары[10], обвешанные по бортам щитами, гордо резали волны Варяжского моря, поднимали волну, один за другим приставали к новгородскому берегу. Варягов встретил словенский князь Гостомысл и попросил покарать кривичей, возмутившихся против него. Рюрик с дружиной привёл кривичей[11] к повиновению, но и сам сел в Новом городе. К тому времени словене уже прогнали Гостомысла и позвали Рюрика княжить в Новгороде.

Остерегаясь шумных новгородцев, варяги срубили в городе крепость — Детинец — с хранилищем городской казны и всякого добра. В Детинце жила дружина конунга.

Через два года княжившие в Белоозере и в Изборске Синеус и Трувор умерли, и Рюрик присоединил их владения к своим. Вскоре вся северная, восточная и западная Русь оказалась под его твёрдой рукой. Огнём и мечом расправлялся Рюрик с непокорными...

Ночь спустилась на землю, но берега Волхова осветили смолистые факелы, когда воины поставили на сруб ладью с телом конунга и привели рабов. Они не сопротивлялись, зная, что обречены. Жрецы с капища[12] резали их ножами, как убивают животных, а когда заполыхал сухой валежник и пламя охватило ладью, рабов побросали в жертвенный огонь. Молча взирали варяги и новгородцы: таков языческий обряд, и когда костёр перегорит, они насыплют над ним земляной холм и справят по Рюрику хмельную тризну. Они будут петь военные песни, славить конунга и просить Вотана воздать ему должное.

Четверть века прожил Олег. Он высок, крепок телом, голубоглаз, с обветренным лицом и небольшим шрамом на щеке. Стриженные в кружок белокурые волосы перетянуты кожаной тесьмой. Под корзном[13], накинутым на плечи, проглядывает синевой кольчужная рубаха, сделанная искусными свейскими бронниками[14].

С малой дружиной возвращался Олег от словен, из ближнего полюдья[15], — собирал дань. Вдев мягкого красного сафьяна сапоги в стремена, он прочно сидел в седле. Позади по двое ехали гридни, а за ними скрипели колёсами телеги, груженные мешками с зерном, коробами с маслом, бочками с солониной и свежим мясом, туесами с мёдом и иными припасами, которыми кривичи платили дань Новгороду...

День едва начался, и горела утренняя заря, вещая ветер. Приспустив повод, Олег дал волю коню. Тот шёл широким шагом, потряхивая головой, не мешал конунгу думать. А мысли Олега были об одном. Вот уже год минул со смерти Рюрика. Зимой звали викинги Олега сходить за добычей к Белому морю, но он заявил: отныне то пятина[16] новгородская, и можно ли разорять данников?

Новый город открылся рвом и земляным валом, бревенчатыми крепостными стенами, дозорными башнями-стрельницами[17], крытыми тёсом теремами, разбегавшимися вширь и вдаль ремесленными посадами и торжищем с лавками.

Прильнув к обоим берегам Волхова, Новгород соединялся у Детинца деревянным мостом на свайных устоях. Мост такой же древний, как и сам город. Временами новгородцы меняют мостовые плахи и перила.

Олег, придержав коня, долго смотрел на постройки. На высоком холме — капище с деревянным идолом. С трёх сторон подножие обступили ели и берёзы. Сюда, на капище, сходятся новгородцы на поклонение своему богу Перуну.

Если спуститься с холма, попадёшь к месту, где Волхов забирает воды Ильмень-озера. Люд новгородский величает Ильмень морем, но Олегу смешно: они не видели настоящего моря. Море омывает его, Олега, родную Упландию. Высокие, поросшие лесом берега изрезаны глубокими заливами-фиордами, удобными и укромными стоянками драккаров храбрых викингов, где кипят меж валунов пенистые буруны.

Издали Волхов казался широкой дорогой. Да он и есть дорога, только речная. С ранней весны, едва стронется лёд, и до первых заморозков плывут вверх и вниз по Волхову караваны гостей[18]: из норманнских земель к югу; с греческой стороны, из славного и богатого Царьграда, — на север, в большой торговый город Скирингсааль, и никто Новгорода не минует, все к нему причаливают — там от рассвета до темноты шумит голосистое торжище. Бойкие купцы торгуют разными товарами: пушниной и кожами, мёдом и воском, полотном и овчиной, броней и оружием, гончарными и иными посудинами. А гости иноземные привозят с Востока шелка и паволоку[19], украшения, из золота кованные, узорчатые, с каменьями дорогими, а ещё пряности и мази духмяные. Да и чем только не ведут торг в Новгороде!

Купцы новгородские в городе великую силу имеют, на вече[20] они держатся кучно, друг за друга горой, и к их голосу люд прислушивается. Но Новгород не только торговый город, он и мастеровыми славен. Едва день начинается, во всех концах принимаются за дело ремесленники: раздувают горны кузнецы — тяжело дышат мехи, стучат топоры плотников, растапливают обжиговые печи гончары, кислым духом тянет с кожевенной слободы...

Торгом и ремёслами богател Новгород, который норманны именовали Гардарикой, страной изобилия...

Тронув коня, Олег снова въехал в лес. Вскоре он очутился на поляне, где два смерда[21] валили деревья, очищали их от ветвей и сучьев. Оголённые спины блестели от пота. Увидев конунга с дружинниками, смерды прекратили работу. Скинув войлочные колпаки, поклонились низко.

   — Брёвна для какой надобности? — спросил Олег.

Смерд годами постарше ответил:

   — Староста Гончарного конца наказал уличную мостовую перекрыть.

Не спросив больше ничего, Олег продолжил путь. Лес сплошной стеной стоял по ту и другую сторону дороги. Пахло прошлогодней прелью. Порой высокие сосны, казалось, подпирали небо. Они рвались из земли, иногда обнажив корни. Между деревьями рос сочный зелёный мох. В жару, бывая в таких местах, Олег снимал сапоги, остужал ноги в его мягкой прохладе...

Наконец дружинники подъехали к Новгороду. У открытых городских ворот их встретил отрок лет шести в рубахе зелёного шёлка, подпоясанной кручёной тесьмой, в штанах тёмного бархата, вправленных в высокие, красного сафьяна, сапожки. Был отрок глазаст и худ, гладкие светлые волосы спадали до плеч. Он улыбался. Олег соскочил с седла, потрепал отрока по волосам:

   — Ждал, княжич Игорь?

   — С дозорной башни узрел, как ты из леса выехал.

   — А я тебе подарочек знатный привёз. То-то удивишься!

И, остановив первый воз, Олег достал из-под вороха холстов серого лобастого щенка.

   — Волчонок! — обрадовался княжич.

   — Вырастет — товарищем будет, а дичиться начнёт, в лес уйдёт — ты его не держи. Волки неволи не любят.

Передал повод гридню, зашагал вместе с Игорем к Детинцу.

   — Хвались, как учение одолеваешь?

Княжич, прижав к груди волчонка, ответил немногословно:

   — В ристалищах[22] преуспеваю, Ратибор доволен, а в цифири и буквицах хуже. Не люблю костью по бересте царапать значки всякие.

Олег нахмурился:

   — Ты, княжич Игорь, каждодневно помни, какого ты рода и каково твоё предначертание. Ты един Рюрикович, и я твоему отцу обещал и Вотану клялся, что от тебя на Руси начало пойдёт роду княжескому. Чать, слышал рассказы гостей царьградских?

Их государи книжно премудры, оттого их царство процветает.

   — Но ты, Олег, не ведаешь грамоты, ан это не помешало тебе заставить повиноваться и новгородцев, и словен, и мерю?

Олег остановился, положил ладонь Игорю на плечо:

   — В твоих словах правда, но разве только в мече и дружине сила? Нет, она и в разуме! А разум без учения что хлеб без опары. О том помни ежечасно. Ладно ужо, иди корми своего волчонка, вишь как он тебе палец обсасывает, а я велю баню топить.

На просторном поле сразу же за городской стеной, где по весне новгородцы косили траву на сено, в один из погожих осенних дней гридни учинили ристалище, славяне и варяги показывали искусство боя. Сойдутся отрядами либо один на один, звенят мечами, отражают удары, защищаются, выставив из-за щитов копья. А конные русичи ещё и в удальстве похвалялись. Потом разили неведомого врага стрелами. В единоборстве выявляли сильнейшего, а к вечеру устроили пир, на кострах жарили мясо дикого вепря и молодого тура, пели песни, пили хмельной мёд и пиво, плясали.

К Олегу подсел ярл[23] Гард, снял с огня кусок мяса, разрезал его пополам, протянул Олегу. Внутри оно было ещё с кровинкой, но ярл ел с наслаждением, а когда прожевал, сказал:

— Со смертью Рюрика ты наш конунг. Но ответь, зачем мы шли на Русь? Я и мои товарищи так же бедны, как в тот день, когда Рюрик позвал нас в эту землю. Вот и ты, воротившись из полюдья, разве привёз нам гривны или скору[24], какую мы продали бы на торгу? И снова нет! Знаешь, конунг, нам надоела такая жизнь, и мы давно уже не видели врага. Мои викинги хотят уйти от тебя. Паруса наших драккаров давно не наполняли варяжские ветры.

От гнева у Олега перехватило дыхание, но он не подал виду:

   — Ты покидаешь меня, ярл, когда самое трудное позади. Вас, норманнов, со мной мало, а с вашим уходом останется совсем немного.

   — Не держи на нас зла, конунг, отпусти. Сначала мы отправимся на родину, в Упландию, повидаем своих жён, и кто ведает, может, ещё вернёмся и, если пожелаешь, пристанем к тебе. Мы покидаем Гардарику, но оттого твоя дружина не ослабнет, ибо к тебе пристали воины-славяне. Их у тебя больше, чем викингов. Ты не станешь удерживать нас, как не держал Рюрик Аскольда и Дира[25].

Олег долго молчал, смотрел на первые звёзды. Они были редкие и высокие. Наконец сказал:

   — Как ни тяжко мне, ярл, но пусть будет по-твоему. Вы возьмёте драккар и погрузите в него всё, что есть у меня, дабы не было обиды, не говорили вы, что Олег-де вас обидел. Но если вы надумаете вернуться, я приму вас...

Настал час отплытия. Викинги торопились: предстояло до морозов выйти в море Варяжское. Они всходили на драккар в броне и рогатых шлемах, и вскоре их щиты уже висели вдоль бортов. Олег поднял руку, прощаясь, подняли руки викинги и русичи. Длинные вёсла разом загребли воду, и драккар медленно отошёл от причала, а когда повернул по течению Волхова, взметнулись цветные паруса из толстого полотна. Ветер наполнил их, и судно, вздрогнув, поплыло, разрезая воды Волхова.

Воевода Ратибор промолвил:

   — Не станем судить их.

Олег промолчал, отправился в Детинец.

К концу листопада месяца[26], когда осыпался лист и редкие иноземные гости, с запозданием возвращавшиеся из Скирингсааля, бросали якоря в Волхове, затихал шумный торг, а люд новгородский благодарил Перуна, что был к ним милостив.

На восходе солнца народ сошёлся на капище, где главный жрец, седой старик с сухим, изрезанным крупными морщинами лицом и редкой бородой, бессвязно выкрикивал языческие заклинания, а его помощник уже разжёг жертвенный огонь.

На высокой ноте жрец оборвал вопль, наступила тишина, и тогда другие жрецы привели черношёрстного быка. Он ревел, гнул к земле голову, упирался. Его подтащили к Перуну. Главный жрец неуловимым движением маленького треугольного ножа ударил быка пониже рогов, и тот, рухнув на колени, завалился на бок. Тотчас помощник жреца перехватил быку гортань, и тёмная густая кровь щедро хлынула на жертвенный огонь. Люд завопил радостно, потрясая поднятыми руками, а серебряноголовый усатый идол невозмутимо взирал на беснующуюся толпу широко открытыми глазами.

Олег не осуждал русичей: они поклонялись своему богу Перуну. Тот был всегда с ними. Как бог норманнов Вотан, отец богов и людей фиордов, даёт своим сыновьям силу и удачу в походах на море и суше, так и Перун помогает русичам. Не потому ли непобедимы варяги и русы?

Покинув капище, Олег пошёл берегом Волхова. Солнце давно уже подкатывалось к зениту, и народ медленно расходился с жертвенного холма. Олег шёл задумавшись. Отъезд Гарда его омрачил: норманны хорошие воины, но они пришли на Русь за добычей, а он, Олег, не позволял им разорять славян, ибо у него иная цель. Значит, ни Гард, ни его товарищи не поняли замысла Олега.

Насильно викингов не удержать, они вольны в своей судьбе. Не так ли поступили Аскольд и Дир, покинув Рюрика? Теперь они княжат в Киеве. Побывавшие там новгородские торговые люди рассказывают: город тот на холмах, Подолом спускается к Днепру. Собирает Киев дань с племени полян и с торговых гостей, которые плывут мимо него.

Слушал Олег купцов, и город этот манил его. Коли речь пойдёт об объединении славян, то кому, как не Киеву, такое сподручно, ибо стоит он на срединном течении Днепра, в самом центре Руси.

Свои замыслы Олег скрывал, и, когда он решится пойти на Киев, пусть его поход будет неожиданным не только для Аскольда и Дира — о нём не должна знать даже дружина.

У ворот Детинца, на мосту через ров, Олега поджидали несколько смердов. Скинув колпаки, поклонились ему. Седой старик сказал:

   — Твои люди, конунг, погост[27] наш зорили, воровством промышляли. Нежданно нагрянули, обиды причинили. Защиты твоей просим, накажи виновных.

   — Но моя дружина в городе! — удивился Олег. — Не ошиблись ли вы, мужи?

Но смерд уточнил:

   — Драккар из Новгорода плыл, на нём были твои люди.

Теперь Олег догадался: Гард разбой учинил. Нахмурился.

   — На той неделе мою дружину покинули викинги. Слышите? Норманны хотели плыть в Упландию. Это они напали на вас. Но я обещаю, в полюдье ваша дань будет меньше на столько, на сколько викинги пограбили ваш погост.

   — Ты справедлив, конунг, мы вернёмся к себе с доброй вестью, и смерды не станут держать зла на твою дружину.

В хоромах Олег позвал тиуна[28]:

   — Гард волховский погост разорил. Тех смердов от зимнего полюдья освободи.

Тиун усмехнулся:

   — Они, конунг, приплетут такое, чего и не было.

   — Может, и так, однако тем смердам, какие челом мне били, верю. Я Гарда знаю, он своего не упустит.

   — Как велишь.

В горнице отрок из гридней принял шлем, помог снять кольчужную рубаху, принёс кувшин с родниковой водой и, поставив медный таз на скамью, подал льняной рушник. Олег долго плескался, фыркал, отёрся, растирая лицо докрасна. Потом расчесал костяным гребнем волосы, одёрнул рубаху.

В трапезной его дожидались бояре из большой дружины, на столах стыла еда. На огромных деревянных блюдах — куски варёной стерляди, жареная медвежатина, ломти ржаного хлеба. Олег отщипнул от горбушки, круто посолив, бросил в рот.

Отроки внесли блюдо с горячей гречневой кашей, вкатили бочонок с хмельным мёдом и, черпая ендовой[29], разлили его по чашам.

Выпили. Олег вспомнил жалобу смердов, насупился, сказал:

   — Мы ведь викингам, какие нас покинули, немало выделили. Не так ли?

Бояре, не уразумев, к чему Олег клонит, перестали жевать. Тогда он рассказал им о встрече.

Ратибор укоризненно покачал головой, а ярл Вукол рассмеялся:

   — Хватка Гарда!

   — О всемогущий Вотан, значит, слух мой и глаза не обманулись, — воздел руки викинг Ивор.

   — О чём ты? — поднял брови Олег.

Ивор поднялся:

   — Спустя сутки как Гард покинул Новгород, я обходил караулы в Детинце. Ночь была тёмная, и ничего не было видно на расстоянии брошенного копья. Луна пряталась за тучами. Я поднялся на сторожевую башню, которая обращена к воде, и вдруг ухо моё учуяло плеск вёсел. Присмотрелся, и мне почудился драккар. Он пробирался, таясь, к Ильменю. Я окликнул, но никто не отозвался. Я снова прислушался, но было тихо, и я подумал, что мне всё это примерещилось. Теперь понимаю, то был драккар Гарда.

   — Куда же он повёл викингов? — спросил Ратибор.

   — Не иначе как к Аскольду и Диру в Киев, — ответил Олег.

   — Почему таясь? — снова спросил Ратибор.

Вукол раскатисто засмеялся:

   — Ты славянин, а Гард викинг, и у викинга меч не покрывается ржавчиной. Но разве могли викинги обнажить мечи против викингов?

Ратибор с шумом отодвинул скамью, поднялся:

   — Ты, ярл, считаешь, что мой меч заржавел?

   — Не надо ссоры! — примирительно сказал Олег и повысил голос: — Гард поступил так, как ему подсказал разум. Довольно о нём. А мечи вам, русы и викинги, ещё не раз обнажить доведётся, но только не друг против друга, а на врага общего.

Неожиданная смерть Рюрика и власть, какую обрёл Олег, были настолько неожиданными для него, что подчас он чувствовал растерянность. Особенно это проявлялось в отношениях с дружиной. И как ни странно, не с русичами, а с викингами, его соплеменниками. Олег чувствовал поддержку славян, князя Юрия, воеводы Ратибора и всех дружинников. Вот и ныне за трапезой Ратибор справедливо ответил задиравшемуся Вуколу. У ярла мысли волчьи — Олег догадывается. Если бы знал Вукол, что Гард в Киев поплывёт, небось и сам отправился бы с ним.

С уходом Гарда в Новгороде осталось не больше сотни викингов, зато в дружине Олега более трёх сотен русичей, и они в воинской хватке норманнам не уступают. Олегу это придаёт уверенность. Рюрик не с набегом пришёл на Русь, а в надежде объединить всех славян в государство. Рюрика и Гостомысл, и новгородцы поняли, понимают необходимость единения князь Юрий, воевода Ратибор и бояре большой дружины. Без сильной власти ни торг вести, ни ремесла развивать. А надобно ли это викингам? Их добыча манит, как звала она раньше и Рюрика, и его, Олега, да и других норманнов. Но вот явился Рюрик на землю славян, и ушли в прошлое набеги на далёкие побережья.

Прежде Рюрик говорил: «Море — дорога варягов. Наши драккары бороздят воды, и нам не страшны бури». Но здесь, в Новгороде, он сказал слова, которые Олег хорошо запомнил: «Отныне мы осядем в этой обильной Гардарике, а по Днепру быть государству славян, ибо нет на земле места, где всё есть, но нет единства. Нас, викингов, мало, но с нами заодно встанут и русичи».

Прав оказался Рюрик: хоть и не быстро, но нашёл он опору у славян.

Не сразу привык Олег к Новгороду. Ему часто виделась Упландия, суровый край, земля морских викингов — детей фиордов.

Когда над Волховом дули холодные ветры и со свистом врывались в Новый город, Олегу было особенно тоскливо. Мысленно он переносился в каменный домик на берегу Варяжского моря, видел очаг, зажжённый руками матери, медную посудину над огнём — в ней булькало варево, а за стеной бесновалась непогода...

В такую пору женщины выходили на высокий берег, всматривались в море. А оно поднимало высокую волну, с грохотом плескалось о камни. Женщины ждали своих мужчин, воинов, рыбаков — они должны воротиться с добычей. И каждая надеялась: коль море проглотит какой-нибудь драккар, пусть только не тот, на котором плывёт её муж или брат. О том молилась и мать Олега, но судьбе было угодно, чтобы отец не вернулся из набега, когда сыну исполнилось десять лет.

В памяти Олега отец остался бесстрашным воином. Он плавал на драккаре, которым командовал Рюрик. Рюрик пообещал Олегу взять его с собой в плавание и побывать там, на берегах Фландрии[30], где погиб отец...

Рюрик сдержал слово. В тринадцать лет Олег уже ходил с ним в набеги на прибрежные поселения франков. Викинги были беспощадны. Они разоряли и жгли городки, нагоняя ужас на приморских жителей, и те молились своим богам, просили: «Избавь нас, боже, от ярости норманнов!»

Однажды, когда драккар пристал к берегу, Рюрик сказал Олегу: «Смотри, воин, здесь был бой, в котором Вотан взял твоего отца. На этом месте мы справили по нему хорошую тризну и кровью врагов щедро полили землю...»

Как и все викинги, Олег был жесток и не знал жалости, но однажды на острове англов, шагая по горящему городку, где на улицах лежали убитые, он увидел молодую женщину. Она жалась к стене, и лицо её молило о пощаде. Олег не стал убивать женщину, он поманил её, и она поплелась за ним, как собака. Олег привёз Лауру в Упландию, и она жила в его доме, но детей у неё так и не было. Олег винил в том Лауру, и, когда Рюрик повёл викингов на Русь, она осталась в Упландии.

Теперь, когда минуло несколько лет, Олег убедился: нет вины на Лауре. Сколько было у него наложниц — и ни одна не имела ребёнка. Олег изгонял этих женщин, брал других, но всё оставалось по-прежнему...

От Перыня до Новгорода край тёмный, лесистый, с топями болотистыми, берега местами обрывистые, Ильменем-озером изрезанные на малые заливы. И хотя это не фиорды, но Олег любил наезжать сюда в гости к словенскому князю Юрию. Его владение на самом берегу. По теплу Олег с Юрием и смердами заводили в Ильмень сети, вытаскивали огромных рыбин, охотились по лесам, а зимой поднимали медведей, брали их на рогатины.

Кривой Юрий коренаст, широк в кости, борода и волосы сединой тронуты, а на истекшем глазу кожаная повязка. Окривел Юрий от кривичской стрелы ещё в молодые годы. Юрий — воевода надёжный, товарищ верный, и Олег решил: коли придётся Новгород оставлять, то только на князя Юрия.

У Юрия подолгу живёт малолетний Игорь. Того захотел Олег. У князя сын Игорю ровесник, здесь славянские обычаи, и они, по мысли Олега, должны влиять на княжича, будущего князя славянского государства. Игорь обязан понять законы славян, их образ жизни...

Близилась зима, срывался первый снег, и по утрам мучная изморозь покрывала землю. Трава сделалась хрупкой, звонкой. Ильмень хотя ещё и не остановился, но по мрачной воде поплыла редкая шуга. Заунывно пели ветры, раскачивая вершины деревьев. Ночи стали утомительно долгими и тоскливыми — самое время леших и домовых. Люд просил: «Чур меня!»

По первопутку приехал Олег к Юрию на пироги с брусникой. Во владении князя стряпухи отменные, пироги пекли пышные, духовитые, на все хоромы пахли.

С дороги выпили Олег с Юрием медовухи, закусили грибами солёными. Грузди на зубах похрустывали. Побаловались рыбой в тесте. Вошла хозяйка — круглолицая, румяная, сама, как пирог, сдобная, — поклонилась, поднесла Олегу чашу с вином, но прежде поцеловала гостя.

   — Сладка хозяйка, слаще мёда, — улыбнулся Олег.

Тут стряпухи пироги горячие внесли, на стол выставили. Конунг руками развёл:

   — Ну, кудесницы!

Прищурился хитро:

   — А скажите, хозяйка и хозяин, отчего дочь от меня скрываете?

Княгиня промолчала, а Юрий повязку поправил:

   — Не суди. Ты норманн, а варяги к нам всегда с мечом приходили, и нашим женщинам от них одно зло.

   — Разве ты не убедился, что Рюрик и я явились на Русь не с разбоем?

Юрий помолчал, уставившись в столешницу. Наконец ответил:

   — Перун вручил вам землю славян, и оттого мы с тобой, Олег, заодно.

После обеда Олег собрался уезжать. В длинном корзне чёрного сукна, подбитом мехом и отороченном соболями, стянутом на правом плече серебряной застёжкой, в бобровой круглой шапке Олег вышел во двор. Юрий провожал его до ворот. Гридень подвёл коня, помог поставить ногу в стремя. Разобрав поводья, Олег сказал то ли в шутку, то ли всерьёз:

   — Ты, князь, Ладу от меня не прячь, о её красоте наслышан. Вдругорядь приеду, покажи — не обижу.

Говоря, что с ним осталось мало викингов, Олег не забывал: сто поклявшихся на оружии норманнов — это большая сила с железной дисциплиной в бою. Они покоряли города. Расчётливые и хладнокровные норманны умели воевать и торговать. Их закованные в железо отряды высаживались на берег, и воинственные крики обращали в бегство превосходящего числом противника. Викинги разоряли поселения, брали добычу и, погрузившись на драккары, налегали на вёсла. Поставив паруса, норманны снова отправлялись в путь. И горе было тем, кто пытался оказать им сопротивление.

Таковы были варяги-воины, варяги — гости торговые.

В холодных водах Севера они охотились на стада кашалотов и тюленей. Из крепкой кожи кита шили обувь, салом освещали жилища, а белый чистый жир кашалотов продавали восточным купцам. На Востоке из него делали благовония. Потом восточные гости привозили духмяные масла в Киев и Новгород, к варягам и в иные государства.

Завьюжило.

Щедро засыпала метелица бревенчатый город, толстым слоем лёг снег на четырёхскатные крыши купеческих хором, двускатные — домишек ремесленного люда, соломенные кровли бедноты, в шапки одел сторожевые башни.

Ратибор вышел из хором, посмотрел, как дворня дорожки расчищает. А за воротами сугробы по колено. Одно спасение — высокие вытяжные сапоги из лошадиной кожи. Мороз забирал. Снег под ногами весело поскрипывал, приговаривал: «Зима пришла!» Дым над Новгородом столбами в высокое небо упирался.

Едва Ратибор к Детинцу повернул, навстречу ярл Вукол идёт. На безбородом лице ухмылка:

   — Ратибору известно, что драккар Гарда врос в лёд у киевского берега?

   — А то мне ни к чему, — оглаживая холёную бороду, ответил воевода. — Ты о том конунгу скажи.

   — Ему ведомо. Но если наше сидение в Гардарике продолжится, викинги покинут Олега.

   — Разве вас кто держит?

   — Мы ждём тепла, когда откроется путь. Конунг Олег забыл, что рождён викингом, а мы помним о том. Ты спросишь, зачем я тебе это говорю? Конунг отныне не конунг, он ваш князь, князь русичей. Вы, словене, его опора. Мы же, викинги, рождены под шум моря Варяжского, плеск волн о просмолённые бока драккаров был для нас колыбельной песней. Вам ли, русичам, знать, как сладко пахнет дым пожарищ, где ступает сапог норманна! Когда Рюрик привёл нас в вашу землю, могли ли мы думать, что задержимся здесь надолго? А конунг Олег не скрывает своего замысла остаться тут навсегда. Я не верю его обещаниям повести нас к ромеям[31]. От Киева до Царьграда ближе, чем от Новгорода, но Аскольд и Дир лишь единожды дерзали на этот путь.

   — Ярл, в тебе сейчас заговорила обида на Олега. Остынь и подумай. Ты живёшь своей варяжской правдой, мы, новгородцы, своей. Если Олег с нами заодно, мы его поддержим; вам наша правда неугодна — кто вас принуждает?

   — Ты, воевода, умён и хитёр, ты сказал истину. Прежде чем покинуть Новгород, мы спросим конунга Олега, пойдёт ли он с нами или останется князем русичей. Мы не будем его неволить и не затаим обиду.

Разошлись. Ратибор вошёл в Детинец, а Вукол свернул на улицу. В просторной гриднице отроки, воротившиеся из караула, спали вповалку, разбросав на полу овчины. Тут же лежало оружие.

Перейдя гридницу, Ратибор вступил в Олегову палату. Конунг был один. Он сидел, навалившись на столешницу и обхватив голову ладонями.

   — Здрав будь, князь, — поклонился Ратибор.

   — И ты здравствуй, воевода. Садись. — Олег поднял глаза.

Ратибор уселся на лавку, крытую красным сукном, ждал, о чём станет говорить Олег. Тот сказал:

   — Я позвал тебя, воевода, вот с какой надобностью. Ты ведаешь, что за кривичами дань с прошлой зимы, и надлежит тебе её собрать. Отправишься к кривичскому князю Малу и сходишь с ним в полюдье. К весне наши житницы не должны оскудеть: голодная дружина не воины.

Ратибор в полюдье собирался недолго: взял с собой полтора десятка гридней, санный обоз налегке, и тронулись. Из Новгорода выбрались, едва день начался. Дорога предстояла дальняя, не один день пути.

Воеводу мороз не страшил. Месяц сечень[32] хоть и пугает, однако весть о весне подаёт. Ехали лесами и перелесками, заснеженными полянами, и Ратибор радовался: эка снегу надуло, значит, хлеба прибудет.

На воеводе бобровая шуба, шапка меховая, сапоги, собачьей шерстью утеплённые. Под шубой броня: в пути всякое может случиться, кривичи — племя скандальное, от них всякой каверзы жди.

На шестые сутки миновали земли словен, начались владения кривичей. Весть, что к ним едет воевода с полюдьем, уже облетела погосты, и Ратибор такого не помнит, чтоб всё кончилось добром. По-разному платили дань смерды: кто хлеб сеял — от рала-сохи; кто охотой и скотоводством промышлял — от дыма-избы. Собирали дань сами князья, а часть её выделяли Новгороду.

Подъехал Ратибор к кривичскому городку, закричали гридни:

   — Эгей, аль ослепли? Почто закрылись?

Городок кривичского князя обнесён бревенчатым тыном, а вокруг лес и болота.

Воротная сторожа Ратибора в город не впустила, со стен ответили хрипло:

   — Нам откуда ведомо, с какой надобностью ты приехал? Вот воротится наш князь Мал с охоты, тогда и решит.

Но воевода Ратибор догадался: кривичский князь просто скрылся, не хочет платить дань Новгороду. И, не став дожидаться возвращения Мала, отправился сам в полюдье по кривичской земле. Высланный наперёд гридень вскорости прискакал, упредил: впереди малый погост.

Въехали в деревню в пять изб, к ним хлевы лепятся. Заслышав чужих, ярились собаки. Гридни выгнали из изб мужчин и женщин, поставили их на правёж[33].

   — За вами дань, — грозно сказал Ратибор, не слезая с коня, — миром отдадите либо сами возьмём?

   — Да уж князю княжье, — почесал мужик затылок.

И принялись мужики отмеривать десятую часть урожая, укладывали в сани мешки с зерном, мясо мороженое, сало, грибы сушёные, ягоду.

   — Всё, — сказали и столпились вокруг воеводы.

Ратибор нахмурился:

   — А от бортей[34]?

   — Нынче нет мёда! — зашумели смерды.

   — А вот поглядим! — Ратибор повернулся к отроку: — Поищи по клетям!

Отрок проворный, нюх острый, воротился вскорости с бочонком, поставил его в сани.

   — Ты десятину бери, а не весь! — загалдели женщины.

   — Десятину, коли б добром! — прикрикнул воевода и велел обозу трогаться.

От погоста к погосту, от обжи к обже[35] продвигался Ратибор. Ехали зачастую по бездорожью, местами, по весне непроезжими, болотистыми. К концу сеченя месяца санный поезд наполнился собранной данью, кони едва волокли, и воевода велел поворачивать в обратный путь.

На краю земли кривичей, когда, казалось, опасности остались позади, остановились на ночёвку на лесной опушке, огородились санями, развели костры, выставили караулы. К утру, когда мороз забирал особенно и гридни жались к кострам, а сон морил, раздался разбойный посвист и на стоянку посыпались стрелы. Испуганные кони заржали, а из чащобы вывалилась ватага, закричала, засвистела. Подхватились гридни, обнажили мечи и, прикрываясь щитами, отбили первый приступ. Встали дугой, а ватажники настырные, снова прут. Остервенело бьются топорами, лезут, колют вилами. В отблесках костров мечутся бородатые лица, оскаленные рты, воры наскакивают на гридней отчаянно. Опытным глазом Ратибор выискал атамана и, круша мечом, стал пробиваться к нему. Почуяв опасность, атаман засвистел, и ватажники, рассыпавшись, скрылись в лесу.

   — Это люди Мала, — сказал Ратибор. — Вишь, князь вознамерился отнять у нас дань.

Едва рассвело, обоз тронулся со стоянки.

Не успел Ратибор от полюдья отойти, передохнуть — всю землю кривичскую изъездил, — как в Новгород явился кривичский князь с жалобой: отчего, не дождавшись его, воевода сам дань собирал, так-де в ряде[36] не оговорено.

Кривичский князь ровно лешак: роста малого, ноги калачом, а лицо бородой поросло, и глазки где-то глубоко под кустистыми бровями прячутся.

На пиру у конунга, в просторной гриднице, где за столами вперемежку сидели русичи и варяги, а старый гусляр пел, славя подвиги воинов, Мал Олегу обиду высказал:

   — Разве ты велел воеводе в полюдье лишку брать? Он своевольство проявил!

Олег от Мала отстранился, ответил резко:

   — Ратибор мою волю исполнял. Почему ты, князь, не догнал его и не присоединился, дабы вместе землю свою объехать? Нет, Мал, на воеводу не держи зла, а лучше скажи, зачем людей своих на разбой подбил? Небось дань хотел отнять?

Мал глаза отвёл:

   — Не на кривичской земле напали на Ратибора злые люди, а в краю словен.

Тут не выдержал князь Юрий:

   — Ты, Мал, говори, да не завирайся. Не вешай своих собак на шею других. Словене дань платят исправно, за ними нет недоимки.

Мал метнул косой взгляд на словенского князя. А Олег, потирая шрам на щеке, сказал:

   — Князь Юрий истину говорит. Почему ты не привёз дань самолично? Утаить хотел? Знай, вдругорядь явлюсь в твою землю с дружиной, разорю её, заставлю платить дань вдвойне. А тех ватажников сыщу и допытаюсь, кем посланы.

И отвернулся от Мала.

Тут снова зазвенели струны, и белый как лунь гусляр запел. Смолкли за столами, а старик, перебирая струны, рассказывал о храбрых русичах, ходивших к грекам на своих ладьях, переплывавших неспокойное Русское море и возвращавшихся домой победителями.

Олег встал, самолично поднёс гусляру кубок:

   — Старик, кто такой Горицвет, чьё имя ты упоминаешь в песне?

Гусляр ответил:

   — Жил в земле полян такой удалец, но его уже нет. Говорят, коварно погубили его Аскольд и Дир.

   — Ты должен жить долго, старик, и тогда сложишь песнь, в которой восславишь мой поход на град Константина.

Осушив кубок, гусляр промолвил:

   — Я вижу, конунг, тебя с русами на богатой земле ромеев, приносящих тебе дары и славу. Подвиги русичей и твои будут воспевать гусляры в веках.

Подняли кубки за столами, и Ратибор, а за ним и другие выкрикнули здравицу:

   — За конунга, за князя Олега! За Русь!

Склонив голову на красного бархата скатерть, покрывавшую стол, Лада задумчиво прикрыла глаза. Потаённые мысли у молодой княжны. Как-то из оконца верхней светлицы подглядела Лада Олега, и этот варяжский конунг, о котором она наслышана от отца, ей приглянулся. И ещё Ладе известно, что варяги покидают Олега и он ныне князь русичей.

Лада статная, лик белый, а глаза голубые, большие, и коса русая до самого пояса. Анна, гречанка, говорит, что Лада красивая, но сама она как может судить об этом?

Ей на шестнадцатое лето повернуло, она отчаянная, как и все славянки: и из лука стреляет, и на коне скачет, а при необходимости и меч удержит.

Узнав от матери, что Олег требует показать её, она вспыхнула огнём, а сердце тревожно забилось. Теперь Лада часто стала думать об этом князе, ждать его приезда. Но он давно не появлялся. Лада даже у матери спросила, но та посмотрела на дочь сурово:

   — Остерегайся его, не обидел бы.

Как он может её обидеть? Разве не сумеет она постоять за себя? Думая о том, Лада посмеивалась.

Княжна встала, по скрипучим ступеням спустилась из светёлки, набросила беличью шубку и направилась к лопарю[37], рабу, привезённому отцом из похода в Лапландию. Раба называли лопарём, хотя все знали, что его имя Урхо.

Лопарь невысок, худ и косоглаз, но не было во всём словенском крае лучшего мастера по изготовлению луков.

Жил Урхо в дальнем углу двора, в приземистой, крытой соломой избе. Едва Лада переступила порог, как в нос ударило зловонием. Урхо варил клей из копыт, а в бадье распаривал деревянные пластины. Увидев княжну, улыбнулся, открыв беззубый рот, и, вытерев руки о край длинной холщовой рубахи, вытащил из тёмного угла небольшой, отполированный до блеска лук и протянул его Ладе. Она обрадовалась, а Урхо уже протягивал ей колчан со стрелами.

   — Первого зверя убьёшь, птицу подстрелишь — мне принесёшь, Урхо похлёбку сварит, тебя благодарить будет.

Покинула Лада избу лопаря, вернулась в хоромы. В низкой просторной горнице встретила Анну, гречанку.

Лет десять тому назад отец купил её на новгородском торгу. Она прижилась в княжьих хоромах, познала словенский язык, и её приставили к Ладе. Княжна любила Анну, она интересно рассказывала о своей далёкой родине. И будто наяву представляла Лада солнечный морской берег, высокие вечнозелёные, как ели, деревья, неземной красоты город с храмами и мраморными дворцами...

Анне первой поведала Лада об Олеге, и повидавшая жизнь гречанка сказала ей с улыбкой:

   — Женщина рождена для любви, не бойся её.

Ещё не сковал лёд Волхов, шумело новгородское торжище, и гости бросали якоря у причалов. Олег любил расспрашивать, кто где побывал и что повидал. Особенно интересовался он теми, кто вёл торг в Царьграде. Расспрашивал их о городе, как он укреплён, случалось ли видеть ромейских воинов и каков флот императора.

Песнь гусляра затронула Олега, укрепила мысль пойти с русами в землю греков, а для того прежде надо было объединить всех славян. Думая о том, Олег понимал: на великом днепровском пути помехой тому станут Аскольд и Дир.

Олег помнил тот далёкий год, когда драккары норманнов, взрывая воды Варяжского моря, вошли в озеро Нево[38] и по Нево-реке, а затем Волховом добрались до Новгорода. Драккары Рюрика причалили к новгородскому берегу, а Аскольд и Дир отправились в поисках добычи дальше.

Потом пришло известие, что Аскольд и Дир бросили якоря в Киеве, убили Полянских князей Кия, Щека и Хорива и взяли власть над полянами. С той поры они и сидят князьями киевскими.

Иногда Олег думал, не попытаться ли ему урядиться[39] добром с Аскольдом и Диром да пойти на Царьград сообща. Но он прогонял эту мысль. Тогда не будет единства славян, и каждый князь станет тянуть на себя, а этого Олег опасался.

Олег не боялся моря, норманны — его дети, господа моря и вселенной, но до той поры, пока они организованы в одну силу. Такими норманнов создал Вотан, их бог, их покровитель.

И ещё Олег знал: викинги не могут ждать и не привыкли вкладывать мечи в ножны. Он убедился в этом, когда от него ушёл Гард с викингами, теперь Новгород может покинуть ярл Вукол. Он не скрывает этого. Тогда с Олегом останутся только русичи, и им Олег верит, а в их храбрости убеждён.

Даже зимой болоту нет веры. А земля новгородская болотами богата. Вон осока, рядом снежный намёт — там жди полыньи. И так на каждом шагу: опасность подстерегает неожиданно, стоит только оступиться. Поэтому Лада идёт на широких лыжах осторожно, пробуя дорогу.

Княжне не терпится опробовать новый лук. В ней говорит азарт охотника. Накануне в версте от княжьего двора лопарь обнаружил тетеревиный ток и позвал с собой Ладу. Он шёл впереди уверенно, минуя коварные места.

   — Урхо, где же? — спросила Лада.

Лопарь поднёс палец к губам, и Лада догадалась: где-то здесь рядом. Урхо зашёл с заветренной стороны, бесшумно раздвинул ветки, и Лада увидела, как на небольшой поляне топтался крупный красавец тетерев. От сознания своей важности он совсем потерял бдительность, токовал, приглашая подругу.

Ладе стало жаль убивать его, но она пришла охотиться, и если оставит тетерева живым, Урхо больше никогда не возьмёт её с собой.

Лада подняла лук, наложила стрелу и натянула тетиву... Когда Урхо поднял тетерева, на снегу осталось алое пятно.

Возвращались домой молча. Лопарь нёс птицу, и ему было непонятно, чем недовольна молодая хозяйка.

У ворот двора медвежья и козлиная головы на шестах отгоняли злых духов. Лада обернулась к Урхо:

   — Возьми тетерева себе, он твой.

От князя Юрия не укрылось — непонятное творится с Ладой: то весела не в меру, то грустна. Подступил к ней с расспросами — она отмолчалась. Жене тоже невдомёк. Призвал князь гречанку:

— Ты, Анна, за Ладу в ответе! Сказывай! Помялась гречанка, но князь был суров, и она призналась: любовь явилась к княжне, но к кому, ей неведомо.

Мысленно Юрий всех перебрал, но так и не догадался. Решил Ладу пока не допрашивать — время укажет.

Мрачная, глухая ночь. Воют собаки на дворе кривичского князя Мала. Темень, ни огонька. Не стучит в колотушку караульный, и не слышно человеческого голоса. Но вдруг, будто из глубины земли, раздался вопль. Караульный зашептал:

   — Чур меня, чур меня...

Тут послышался ехидный, со смешком голос Мала:

   — От кого чураешься, холоп?

Вздрогнул караульный, от страха едва вымолвил:

   — Будто вскричал кто-то, князь!

   — Молчи, кобылья голова!

   — Молчу, князь, молчу, ровно рыба.

   — То-то, ино сам завопишь.

И ушёл. По снежному скрипу караульный догадался: Мал направился в сторону подземелья, где томились князьи ослушники...

А Мал той ночью казнил ватажников, каковым надлежало убить Ратибора с гриднями и увести обоз. Может, и миновала бы их суровая кара, кабы не угроза Олега. Мал рассудил по-своему: лучше убрать атамана с товарищами, нежели пострадать от варяга.

Не спалось Олегу. С вечера будто сморил сон, задремал и как наяву увидел отца. В высоких сапогах, в броне, но на голове не шлем рогатый, а обычная войлочная нурманка[40]. Отец положил ему на плечо тяжёлую ладонь, заглянул в глаза, сказал:

   — Ты задумал помериться силой с самим императором ромеев, и я горжусь тобой — ты настоящий викинг. Рюрик говорит, ты дитя фиордов и бога Вотана. Но он не прав, ты мой сын и сын бедной Греты.

Помни: когда ты поплывёшь в страну ромеев, я буду с тобой.

Пробудился Олег, но сон голову не покидает. К чему такое привиделось? Может, отец услышал его, Олега, слова? Но ведь он разговаривал мысленно. Значит, в ином мире слышат даже то, что человек не произносит вслух...

Олег покликал отрока, велел вздуть огонь. Отрок внёс свечу, и её блёклое пламя осветило опочивальню. Из гридницы, где спала часть младшей дружины, раздавался густой храп. Подчас Олег завидовал этим крепким ребятам. Их не тревожат сомнения, они не знают забот. По первому зову они готовы вступить на драккар или сесть в седло, чтобы скрестить с врагом свои мечи. Такими гриднями и силён он, Олег...

Снова на ум пришёл разговор с отцом. Подумал: а слышит ли его, Олега, мать? Хотя он редко вспоминал её. Там, в стране, куда Вотан забирает норманнов, в царстве мёртвых отец и мать живут вместе... А в домике у фиорда осталась одна Лаура, совсем чужая ему женщина...

Теперь Олег твёрдо решил: с весны он начнёт готовиться к походу, но когда поведёт отряды, будет известно ему одному. Пусть князья гадают, где бросят якоря ладьи новгородцев. А в городе останется посадником князь Юрий...

Олег вдруг вспомнил, как требовал показать ему Ладу. Улыбнулся. Нет, Юрий ещё не знает его, Олега, и если он сказал, чтобы Лада вышла к нему, так и будет.

Коли она красива, как об этом говорят, он возьмёт её в жёны, и она последует за ним, куда он велит... Им не любовь движет, а потребность владеть женщиной. Лауру он пожалел, без любви она стала его женой, и спроси его, какую из своих наложниц он любил, Олег рассмеялся бы. Любовь викинга — повелевать женщиной.

Со сторожевой башни Детинца донёсся окрик дозорного:

   — Стереги-ись!

С новгородских стен откликнулись:

   — ...И-ись!

Олег встал — босые ноги потонули в медвежьей шкуре, разбросанной на полу, — подошёл к окну. Снег бил по стенам, крыше. Бесновалась непогода. Неожиданно в проёме между тучами блеснула звезда, преломилась разноцветьем через слюдяное оконце. Олег прошептал:

   — О, Вотан, это отец смотрит на меня. Сегодня, отец, я слышал твой голос. Ты покинул мир, когда я был юн, но ты следил за мной с высоты и придавал мне уверенность...

Тучи сомкнулись, и Олег, постояв немного, улёгся на лавку.