Положение банка в самом деле было препаршивое. Тихий и спокойный интеллигент Болотов нервничал, все чаще впадал в жуткую депрессию и тогда начинал угрожать, что он устал, он больше так жить не может, он бросает все и уезжает домой, в Париж.

Что предпринимает в Париже в помощь банку его владелец Жданов, Болотов не знал, потому что связь с Константинополем не всегда была устойчива и стабильна. И Болотов все больше сомневался, что этот банк вообще еще кому-то нужен.

Русскую армию банк нисколько не интересовал, пользы от него ждать в ближайшее время не приходилось. А что будет потом?.. Так это будет потом. То есть неизвестно когда.

Турецкая полиция брать банк под свою охрану не хотела, поскольку он был некредитоспособный, больше того, до сих пор было неясно, кому он принадлежит? Франции? Той, старой России? Или же Совдепии? Новая Россия заявила на него свои права, но, как известно, она была бедна как церковная крыса, к тому же пока даже не имела своих денег. Зачем ей свой банк?

Они не ушли от Болотова, как собирались. Болотов посмотрел на них с такой укоризной и печалью, что Кольцов не выдержал, сел в кресло и решительно сказал Красильникову:

– Остаемся.

– Это, Паша, будет твоя самая дорогая глупость, – в ответ мрачно обронил Красильников.

– А давай немного обсудим все «за» и «против», – предложил Кольцов. – Третьи сутки мы здесь. Надо было бы сразу. А теперь, я уверен, Жихарев знает, где мы обитаем.

– Ну, тем более: надо исчезнуть с его глаз, – настойчиво возразил Красильников.

– А зачем? Выдать нас турецкой полиции не в его интересах. Султан придерживается нейтралитета и с оккупационной армией Франции, и с Русской армией. К тому же он всячески пытается наладить хорошие отношения с Мустафой Кемалем. А Кемаль давно симпатизирует Советской России.

– Ну, и к чему мне сейчас твой политический ликбез? – спросил Красильников.

– К тому, что, оказывается, Жихарев хоть и бандит, но в политике лучше тебя разбирается. Он знает, что полиция Султаната передаст нас России. К тому же он может предполагать, что мы сообщим полиции, кем он является, этот Жихарев. В Султанате, кажется, и сейчас еще рубят ворам руку. А за тяжкие преступления – голову. Я не знаю, как посмотрит турецкая Фемида на попытку ограбления банка?

– Ну хорошо, будем считать это «за», – согласился Красильников. – Но он же может сдать нас врангелевцам. И тут уж мы никак не выкрутимся. Расстреляют.

– Не знаю. Не уверен. Будем надеяться, что Врангель – благородный человек и вспомнит, что именно чекисты помогли его матери избежать ареста в Петрограде и, более того, переправили ее в Финляндию. В ответ на это, если знаешь, Врангель приказал освоболить меня, приговоренного к смерти, из крепости. Может, помилует нас и в этот раз? Но это так, шутка. Жихарев не сдаст нас врангелевским властям хотя бы потому, что побоится. Побоится наших разоблачений его «подвигов» в Крыму. Он знает, что его расстреляют раньше, чем нас.

– Очень уж условное «за», – сказал Красильников и мрачно, брюзгливо добавил: – Будем радоваться, что нас расстреляют позже Жихарева.

– Объясняю: он не глупый, не сдаст он нас врангелевцам, – сердито сказал Кольцов.

– Вы исключили из своих рассуждений банк. Мы-то с вами знаем, что он не просто российский, – сказал все время молчавший Болотов.

– Нет, не забыл, – поднял Кольцов глаза на Болотова. – Так случилось, что мы совершенно случайно и по другому делу оказались здесь в самые драматические дни вашего банка. Можно было бы, конечно, заниматься своим важным делом, не очень обращая внимания на все случившееся. Но по принадлежности банка к нашей стране, по совести и по долгу службы мы, вне сомнений, ему обязаны помочь.

– Все точно, все логично, – сказал Красильников. – Но это наше видение. А вот что думает Жихарев и что он предпримет, этого мы не знаем.

– Тоже логично, – согласился Кольцов. – Но давай еще немного продолжим. Жихареву нужны не мы. Мы – лишь препятствие на пути к банковским ценностям. Он, вероятно, попытается от нас избавиться. Не стоит ли нам самим избавить его от этих трудов?

– Каким образом? – с некоторым беспокойством спросил Болотов. Он все еще продолжал бояться, что они его покинут, хотя и понимал, что их дело, их задание, связанное с личностью Слащева, намного важнее. И поэтому они обязаны не подвергать себя риску и удалиться, исчезнуть отсюда.

– Не будем ни уходить из банка, ни возвращаться. Нас нет. Свет вечером не зажигать. По возможности осторожно за всем наблюдать из окон. Изучить все вокруг со всех четырех сторон, – объяснил Кольцов. Эта мысль пришла к нему утром, но он никак не мог объяснить даже сам себе ее притягательность. И только тут вдруг понял: если сделать все аккуратно, Жихарев поверит, что чекисты исчезли, залегли на дно. Так бы поступил он, окажись в такой же ситуации. И не только он. Остаться здесь, это было вопреки всякой логике. И именно это должно убедить Жихарева, что чекистов здесь уже нет. И долго он уже ждать не станет, придет сюда, чтобы завершить начатое.

С тех пор они из дома кроме Болотова старались не выходить. Все свое время, от рассвета и до темной ночи, они проводили у окон, осторожно наблюдая за всем тем, что там, вокруг них, происходит. И довольно скоро заметили, что днем, а иногда и вечером вокруг банка кто-то слоняется. Что за люди, издалека не особо разглядишь. К ним не подойдешь и не расспросишь. Но с каждым днем те становились смелее и уж почти не прятались. Пару раз Красильников заметил Жихарева, который небрежно прошел вдоль забора, не поворачия головы и никак не выказывая интереса к банку.

Какие шаги предпримет Жихарев, пока никто из них не знал. И все же Кольцов был твердо убежден, что его по-прежнему интересуют пока еще невскрытые банковские сейфы. Во всяком случае, об этом свидетельствовала и слежка, установленная за банком. Видимо, на этот раз Жихарев хотел получить быстро, все и сразу. И поэтому не торопился и тщательно готовился.

Не только Болотову, но и Кольцову, и Красильникову надоело все время жить начеку, в какой-то неопределенности. Такое ожидание было невыносимо. У всех троих было ощущение, что узел с каждым днем затягивался все туже.

Развязать его помог случай.

За утренними сдобными булочками или круассанами к кофе теперь по утрам к ближайшему маленькому и уютному кондитерскому магазину ходил только Болотов. Его обслуживал веселый продавец, который довольно сносно, но смешно говорил по-русски, потому что мама у него была турчанка, а папа – чистокровный одессит. Папа-одессит однажды по молодости решил: какая разница, по какую сторону Черного моря жить? Важно только, чтоб оно было всегда рядом, – и женился на чистокровной константинопольской красавице-турчанке. Она ничем не отличалась от одесситок, была так же весела, остроумна, криклива и остра на язык. И еще она была хорошим кулинаром, на ее плечах держался весь их бизнес. Папа же не нашел себя на берегах Константинополя, но как знаток русского языка работал охранником в русском банке. Когда случилось то неудавшееся ограбление, смена была не папы-одессита, и поэтому он остался живым, а его сменщик исчез, и что с ним произошло, никто не знал.

Все эти дни после приезда в Константинополь общение с веселым продавцом придавало Болотову бодрость, отвлекало от тяжелой тоски по родному парижскому дому.

Но на этот раз веселый продавец повел себя довольно странно. И хотя никого в магазинчике не было, он сказал полушепотом:

– Если месье не против, я бы хотел сказать вам несколько важных слов.

– А почему не здесь? – с легкой настороженностью спросил Болотов.

– Это очень важные слова. Я не хочу, чтобы они вылетели в эту форточку и попали еще кому-то в уши.

Болотов подумал: «Это либо серьезная провокация, либо действительно серьезный разговор». К серьезной провокации он не был готов. Еще в Париже Жданов предложил ему небольшой, почти игрушечный револьвер, как он сказал: «На самый крайний случай». Он привез его с собой, но никогда не носил и даже не помнил, в какой чемодан его засунул. А это, возможно, и был именно тот случай, когда он мог бы пригодиться. Но и отказаться пройти в кабинет Болотов тоже не мог: вдруг продавец скажет ему действительно что-то важное?

Посетителей пока в магазине еще не было. Продавец широко открыл дверь в кабинет, тем самым как бы показывая, что кабинет пуст и опасаться некого. Впрочем, засаду даже в таком помещении устроить было довольно легко. Есть шторы, за которыми может спрятаться пара человек, есть до пола закрытый письменный стол, наконец, вешалка, на которой висят несколько плащей, а возле нее стоят большие и пока сложенные зонты, ожидающие, вероятно, жарких дней и летней торговли. Болотов все замечал, все анализировал и всего боялся.

В кабинете и в самом деле никого не было.

– Ну, я вас слушаю, – нетерпеливо сказал Болотов.

– Всего два слова. Сегодня вечером вас хотят убить, – совсем невесело сказал веселый продавец.

Ноги у Болотова вдруг стали ватными.

– Откуда вам это известно? Вы меня ни с кем не перепутали?

– Нет-нет. Вы ведь сотрудник банка? Управляющий или что-то в этом роде?

– Да-да, что-то в этом роде, – согласился Болотов. – Но откуда у вас такие сведения?

– От моя мама. Нет, от мама моя жена. Но не от них. Извините мой русский.

– У вас прекрасный русский. Так кто вам это сказал?

– Не знаю. Возможно, мой папа.

– Вы все правильно поняли? – переспросил Болотов. – Ваш папа, как я понимаю, русский?

– Он не просто русский. Он хорошо говорит даже по-одесски.

– Значит, все это рассказал вам ваш папа?

– Он ничего такого не говорил. Он боится говорить. Но мама сказала, что думает папа. Она всегда знает, что думает папа. Так вот: вчера папа ходил к нотариусу и написал завещание.

– При чем тут завещание? Ничего не понимаю. Давайте, пожалуйста, все сначала, подробно и по порядку.

– Я постараюсь, но не уверен, что смогу. Я еще и сам не до конца во всем разобрался. Но мама хотела, чтобы я вас секретно предупредил.

– Итак, кто угрожает мне? Кто собирается меня убить?

– Разве вы еще не догадались? Тот человек, который уже пытался ограбить ваш банк.

– Он один?

– Кажется, трое. Так говорил папа.

– И когда они это намечают?

– Папа думает сегодня вечером. Так слышала мама, когда к нам приходил этот человек. Но, к сожалению, мама плохо слышит. Старость. Но думаю, что это ей сказал папа.

Прозвенел колокольчик на входной двери. Пришли утренние посетители.

– Подождите, я провожу вас другой дверь.

Он ждал еще минут десять, пока посетители делали покупки. Потом звякнул колокольчик, и они ушли. Веселый продавец открыл дверь в туалет, но там оказалась еще одна дверь, которая вывела их в узкий коридор.

– Извините за такой неприятный сюрприз. Но я подумал: лучше, если вы будете все знать.

– Это хорошо. Только я так и не понял, почему он пришел к вашему папе? Что общего у вашего папы с этим бандитом?

– Разве я вам не сказал? Это просто. Папа работал охранник ваш банк. Когда они ломали сейфы, с ними был другой охранник. Я думаю, они его убивать. Потом они приходили папа, сказали, чтоб он ничего не знал. Папа им сказал, что он ничего не знал. Потом они пришли опять. Сказали: пойдешь с нами, откроешь калитку и входную дверь. Папа говорит им, что он болен. Тогда они сказали: давай ключи и молчи.

– У папы были ключи? – удивился Болотов.

– И у другого тоже. Наверное, те они потеряли. Только от калитки и входной двери. Два ключа. Я их видел.

– И папа их отдал?

– Если бы он не отдал, его бы уже не было в живых, – сказал веселый кондитер и, что-то вспомнив, добавил: – Вы спросили, при чем тут завещание? Папа думает, что они его все равно убьют. После того как еще раз побывают в вашем банке. Им не нужен человек, который что-то знает.

Прощаясь, он сказал:

– Послушайте, а может, вам на время уйти из банка? Да хотя бы даже сюда, ко мне. Ну, спрятаться. Я вас так спрячу, никто не найдет. Или, знаете что? Может, сообщить полиции?

Болотов ответил не сразу. Надо было бы посоветоваться с Кольцовым, но он уже заранее знал его ответ. И он сказал веселому продавцу:

– Нет-нет, не нужно полиции! Единственный совет: если можете, действительно спрячьте папу, чтоб его никто, кроме вас, не нашел.

– Это я могу. Но я не смогу прятай его всю жизнь. Будет завтра, и они придут. Что тогда?

– Надеюсь, у них не будет завтра, – и, чтоб взбодрить себя больше, чем кондитера, Болотов с фальшивой улыбкой добавил: – Спасибо вам за предупреждение. И спокойной вам ночи.

– Господи! О чем вы? Разве я смогу уснуть в эту ночь?

Болотов вернулся домой перевозбужденный и испуганный. Он в подробностях пересказал товарищам весь разговор с кондитером. После чего растерянно спросил:

– Ну, и что будем делать? Зачем рисковать? Не лучше ли и в самом деле сообщить полиции?

– А если вы немножко подумаете? – пристально посмотрел на Болотова Кольцов. – Или объясните нам с Красильниковым, как вы представите нас полиции?

– Да-да, понимаю. Вам придется уйти.

– Уйти не проблема. Проблема уйти незаметно. Пока что Жихарев и его компания думают, что вы здесь, в банке, один, будут вести себя нагло. Если же заметят кого-то из нас, поймут, что здесь что-то не то. И даже, если заметят не нас, а полицию. Чего мы добьемся? Жихарев на время все отложит и переключит все свое внимание на нас. И нам придется действительно скрыться, исчезнуть. За это время может многое измениться, и мы будем вынуждены вернуться домой ни с чем, – неторопливо, обстоятельно Кольцов объяснил Болотову все последствия этого шага и добавил: – А к вам они все равно потом наведаются.

– Хорошо. Допустим, что я понял, – нервно сказал Болотов. – Но тогда скажите мне, что вы собираетесь делать?

– Переформулируйте вопрос, – строго, как школьный учитель нерадивого ученика, попросил Кольцов.

После длительной паузы Болотов сказал:

– Понял, – и спросил: – Так что мы будем делать?

– Я так думаю, Жихарева мы ликвидируем, – твердо сказал Кольцов.

– У вас есть такие полномочия? – удивился осторожный Болотов. – Как там посмотрят на эту вашу самодеятельность?

– Нашу, – поправил его Кольцов. – Мы достаточно позволили Жихареву грабить нас там, в Крыму. И здесь тоже. Должен же он рассчитаться за все.

– Только не кровь! Только не кровь! – взволнованно вышагивая по комнате, несколько раз повторил Болотов.

– А есть какие-то другие мысли по этому поводу? – спросил Красильников.

– Есть одна. Мы ее сейчас и обдумаем. Очень красивая, – после долгой паузы отозвался Кольцов. – Только бы до нее не додумался Жихарев, – и затем добавил: – Не будет того эффекта.

Впереди у них был целый день, и они начали готовиться к встрече незваных гостей. Несколько раз спускались в хранилище. Болотов трижды проверил дистанционный пульт, с помощью которого открывались и закрывались створки решетки. После нажатия кнопки на втором этаже они каждый раз быстро и послушно смыкались и защелкивались. Почему решетки оставил открытыми прежний управляющий, ни у кого никаких предположений не возникло. Кроме одного: в отъездной суматохе и спешке о них просто забыли. Или легкомысленно относились к решеткам, рассчитывая на прочные замки и сверхпрочные сейфы.

Жихарев не любил сложные планы, в них, как правило, неожиданно обнаруживался какой-то изъян, и они либо проваливались, или уж, во всяком случае, зачастую не осуществлялись из-за какой-то мелочи или сущей безделушки.

Нынешний план Жихарева был прост, как молоток. Придут в банк, разберутся с сейфами. Новый управляющий от страха не подаст голоса. А если взбунтуется, значит, покойнику не повезло.

Они пришли глубокой ночью, когда Болотов с надеждой уже несколько раз повторил:

– Мне кажется, не придут.

Но они пришли, не особенно таясь. Три тени промелькнули в чахлом кустарнике, который окружал банк. Миновали Красильникова, затаившегося среди густой, сильно пахнущей уже отцветающей сирени, и почти по-хозяйски поднялись по ступеням к входной двери банка. Жихарев прозвенел ключами, и дверь с едва слышимым шумом отворилась.

Не шевелясь и затаив дыхание, Красильников, стоя внизу, видел лишь темные фигуры грабителей сквозь зелень листьев на фоне бледноватого, усеянного звездами неба. Первый – Красильников определил, что это был Жихарев, – шел, не обремененный никакой поклажей, у второго была какая-то сумка, в такт шагам она позвякивала железом, третий, замыкающий, судя по силуэту, был мужик богатырского сложения и нес в мешке что-то тяжелое. Поднявшись по лестнице, он опустил к ногам свою поклажу и тихо пожаловался подельникам:

– Тяжелюща, зараза.

– Отдыхай, пока мы низ разведаем, – тихо сказал Жихарев.

– Угу, – отозвался богатырь.

– И не вздумай курить, – приглушенно предупредил его Жихарев, скрываясь за дверью.

Вскоре внизу вспыхнул свет, просочился сквозь оставленную приоткрытой дверь. Красильников угадал подходящий момент. Он по-кошачьи приблизился к богатырю и сунул ему в спину ствол револьвера. И властно прошептал:

– Тихо! Не шевелись, если жить хочешь!

И тот в полуобороте застыл.

– Оружие?

– З-за п-поясом.

Красильников одной рукой приобнял богатыря, нащупал под одеждой рифленую рукоятку и выхватил револьвер.

– Спускайся, Шило! – донесся снизу голос Жихарева.

– Спускайся, – шепотом приказал Красильников. – Но молча. Чуть что, ты – покойник.

– П-понял, – прошептал богатырь и склонился, чтобы прихватить свою поклажу.

– Не трожь. Сам принесу.

– Угу.

– Ну, где ты там, Шило? – сердито выкрикнул снизу Жихарев.

– Иди! – толкнул Красильников бандита стволом револьвера.

Тот, все еще не до конца понимая, что происходит, скованный страхом переступил через свою поклажу и, как сомнамбула, подошел к лестнице, ведущей в подвал.

– Отзовись. Только без глупостей. Не то… – снова приказал Красильников.

– Иду, – сдавленным голосом отозвался Шило, все еще боясь сделать резкое движение, стал спускаться вниз. Красильников шел сзади, упираясь стволом револьвера в его спину. Не дойдя до решетки, он остановился, а Шило продолжал медленно спускаться, сохраняя в теле все тот же полуповорот, когда еще там, перед входной дверью, ему в спину уперся револьвер Красильникова.

Кольцов наблюдал за всем происходящим, готовый в случае необходимости вмешаться. Но все происходило даже лучше, чем было задумано.

Когда Шило спустился вниз и минул решетку, Кольцов взмахнул рукой.

Болотов тот же час нажал на кнопку пульта. Створки решетки с тихим шипением сомкнулись. Звякнул замок.

Красильников торопливо вернулся назад и предусмотрительно встал на ступенях лестницы, ведущей с первого на второй этаж.

– А редуктор чего не спустил? – набросился на Шило Жихарев.

– Не позволылы.

– Кто?

– Н-не знаю, – уже оказавшись внизу, в хранилище, Шило начал понимать, что избежал смерти. – Якыйсь, з наганом.

Жихарев не сразу его понял, приказал:

– Мотнись, принеси!

– Так той… ворота закрылысь.

– Какие ворота?

– А ось ци, сзаду мэнэ.

Только сейчас Жихарев заметил решетку, которая преграждала им путь наверх.

– Что ты с ними сотворил? – гневно выкрикнул Жихарев и бросился к решетке, схватился за створки, стал трясти, пытаясь их развести в стороны. Но толстые прутья стояли мертво, недвижимо.

– То не я. То оны.

– Кто? Тут никого нет!

– Есть. Мэнэ чуть не застрелыв.

Начиная что-то понимать, Жихарев вновь с яростью стал трясти решетку.

– Подмогни, Шило! И ты, Дробязко!

И они, все трое, дружно навалились на решетку, пытались с разбегу свалить ее, затем трясли, пинали ногами. Но все было тщетно: решетка не поддавалась.

– Не мучайтесь, бандиты! – крикнул вниз Кольцов. – Это все же банк! Все против вас рассчитано!

В ответ на голос Кольцова Жихарев выхватил револьвер, просунул его сквозь прутья решетки и в бешеной злобе и бессилии стал палить вдоль ведущей вверх лестницы.

Вверху, на первом этаже, разлеталась штукатурка, падала к ногам Кольцова и Красильникова.

Когда Жихарев прекратил стрельбу и еще не рассеялся дым, он услышал все тот же голос:

– Жихарев! Прибереги хоть один патрон: пригодится!

Жихарев в бессилии опустил отстрелявшийся револьвер и поднял голову. Вглядываясь в дымную синеву, сказал наверх:

– Вроде голос знакомый? Это вы, комиссар Кольцов?

– Узнал?

– Я вас раньше узнал. Еще там, на базаре. Больше недели назад.

– Я тоже там тебя узнал, Жихарев.

– Выходит, вы все свое время на меня тратили? А я-то думал, что вы сбежали.

– Не угадал.

– Выходит, что так.

– И прогадал.

– Значит, постреляете?

– Я в людей не стреляю. Один раз в жизни было такое, всю жизнь жалею.

– Но мы ж тоже люди.

– Вы – не люди. Вы бандиты, грабители. Но все равно я не стану руки пачкать. Посидите тут, поголодаете. Может, друг дружку съедите. А нет, постреляетесь.

– Шутки шуткуете, – Жихарев изобразил нечто подобное улыбке.

– Нет.

– И все же, может, как-то столкуемся? У меня есть что предложить.

– Говори.

– Вы нас выпускаете, а я за это не выдаю вас ни Врангелю, ни туркам. Заметьте, вы уже больше недели здесь, я вас узнал, но не выдал. А мог бы. Еще и крест какой-нибудь на грудь бы повесили. Понимаю, вы сюда не на прогулку прибыли. Вот и делайте свое дело, я вам препятствовать не буду. А потом спокойно уезжайте. На том и расстанемся.

– Нет, Жихарев, не договоримся. Понимаешь, есть такое слово – «совесть», оно тебе незнакомо. Так вот, моя совесть не позволит оставить ни тебя, ни твоих напарников-бандитов живыми. Не имею права. Слишком много горя, страданий, смертей вы посеяли вокруг себя.

Эти слова Кольцов сказал жестко. Жихарев понял: ни договариваться, ни просить пощады – ничто уже им не поможет. Но есть еще случай, стечение обстоятельств, везение: остается надеяться только на них. Бывает, человека вешают, а веревка обрывается. И ему по закону оставляют жизнь.

Жихарев поверил, что нечто подобное произойдет с ними. И гневно закричал:

– Слушай, комиссар! Мы живучие! Мы выживем! И когда мы выйдем отсюда, сдадим вас самому Врангелю. Уверен, он с благодарностью примет такой подарок.

– При чем тут Врангель? И при чем тут мы? – ответил Кольцов. – Поговорим о вас. Вы нарушили турецкие законы. Они жестокие, но справедливые. За воровство отрубают руку, грабителей вешают.

И еще Кольцов подумал, что, прежде чем уйти, он должен лишить бандитов даже самой малой надежды на спасение. И сказал стоящим рядом с ним Красильникову и Болотову:

– Подождите, я еще кое-что сделаю.

Он прошел в кабинет управляющего, который пока не успел обжить Болотов, но видел там бумагу и чернила. Присел за большой стол, макнул перо в чернила и вывел:

«Полиции Константинополя! Уважаемые господа…»

Писал он торопливо, без остановок. Вероятно, еще раньше, когда у него только возникла мысль о «мышеловке», он продумывал и этот текст, который окончательно вызрел только сейчас.

Закончив писать, он вернулся к Красильникову и Болотову.

– Ну, что там? – он указал вниз, на подвал.

– Матерились. Угрожали. А теперь смолкли, должно быть, думают.

– Это хорошо. Я им еще кое-что подкину для размышлений, – Кольцов обернулся и крикнул вниз, в подвал: – Господа бандиты! Слышите меня?

– Говори, комиссар, – отозвался снизу Жихарев.

– Послушайте письмо, – сказал Кольцов. – Оно адресовано не вам, но вы обязаны знать его содержание! Мы оставим его здесь, на видном месте, чтобы те, кто придет вас вызволять, знали, с кем имеют дело.

После чего Кольцов склонился к листку, стал читать:

– «Полиции Константинополя! Уважаемые господа!..» – и, выдержав длительную паузу, прислушался, как реагируют бандиты.

Они молчали.

Кольцов подошел к лестничному парапету, глянул в подвал. Они, все трое, обреченно стояли возле решетки, держась руками за ее толстые стальные прутья.

Наконец отозвался Жихарев:

– Читай дальше, комиссар, свой роман. Это не ты ли написал про Монтекристу?

– Тоже пытаешься шутить? На что-то еще надеешься? – спросил Кольцов. – Тогда слушай продолжение. Оно еще больше вас позабавит! – и он продолжил: – «…Оставляем вам в ограбленном русском банке трех грабителей, пойманных на месте преступления. Это их вторая попытка ограбить этот банк, такая же неудачная, как и первая. Все трое являются профессиональными грабителями, к политике никакого отношения не имеют. Жихарев хорошо известен. Во время войны он грабил и белых, и красных, разорял покинутые богатые дома, убивал мирных жителей. Был приговорен советским судом к смерти, но с помощью такого же бандита, как и он сам, сумел бежать из тюрьмы крымского города Феодосия.

Рассчитываем на ваш справедливый суд. Могли привести приговор в исполнение сами, но, являясь гражданами другого государства, по всем международным правилам не считаем это возможным».

Закончив читать, Кольцов спросил у бандитов:

– Надеюсь, всем все понятно.

Бандиты молчали. Может, лихорадочно размышляли, как освободиться? Впрочем, уже убедились, что тяжелую решетку им ни вырвать, ни сломать.

– Мы уходим. С вами прощаемся навсегда. Для утешения скажу: дня через три-четыре вас освободит из этого подвала турецкая полиция, будут судить и воздадут каждому по заслугам.

Болотов, Красильников и Кольцов направились к выходу. Болотов шел последним, он и погасил в доме свет. Бандиты кричали им что-то вслед.

На улице стояла красивая ночь с большими, размером с кулак, южными звездами, ярко светила перевернутая вверх рогами турецкая луна.

– Завтра уезжаю в Париж, – сказал Болотов. – Но не хочу ночевать в банке.

– Ночевать в банке не надо. Но и уезжать в Париж не следует, – сказал Кольцов. – Через три дня кто-то сообщит турецкой полиции, что из банка доносятся какие-то крики.

– Кто?

– Не имеет значения. Вполне возможно, что это сделает ваш сосед – кондитер? Не вы, а он скажет турецкой полиции, что вы вернулись из Парижа, и у вас есть подозрение, что в банке кто-то хозяйничает. Остальное – дело полиции.

– Допустим, – согласился Болотов.

– Но где-то надо бы переночевать? – зевнул Красильников и добавил: – Вроде бы ничего такого тяжелого не делал, а в сон клонит, устал.

– Тут ночи осталось всего ничего, – сказал Болотов. – Знаете что: проведаем кондитера.

– Глубокая ночь. Люди спят, – засомневался Красильников.

– Он не спит, – убежденно сказал Болотов.

– Пошли, – согласился Кольцов. – А завтра переберемся в какую-то гостиницу на окраинах Константинополя. Нам с Семеном надо хоть на несколько дней затаиться, – и добавил, глядя на Болотова: – И вы тоже эти дни побудете с нами. И нам хорошо, и вам нетоскливо.

Они покинули территорию банка, прошли до конца ограды и посмотрели на кондитерскую. На всей улице Панкалди лишь одно окно светилось: в жилых апартаментах, рядом с кондитерской.