Его боль разделял Вар’кир, едва ли не с отчаянием вцепившийся в крозиус. Он тоже трясся и, склонив голову, шептал что-то на древнем языке ноктюрнских земных шаманов.

До Нумеона долетали лишь обрывки слов, но и их он не понимал. Не многие из ныне живущих понимали.

Вулкан раньше был одним из них, но он еще вернется. Должен вернуться.

Разрываясь между капелланом и библиарием, обоим из которых явно приходилось нелегко, Нумеон не сразу заметил, что Ушаманн испытывает и другие трудности.

— Зитос… — позвал он, поднимая меч в боевое положение и приближаясь к Ушаманну.

Увидев опасность и зная из собственного опыта в Восточной цитадели, к чему это может привести, Зитос двинулся на пострадавшего библиария с другой стороны.

Но не успели они добраться до Ушаманна, как тот запрокинул голову, словно ее дернули, и распахнул глаза, из которых хлынул лазурный свет.

— Кровь Вулкана, Ушаманн, — прошептал Нумеон, поднимая меч, чтобы отсечь библиарию голову. — Мне так жаль.

— Не… я… — прохрипел тот, кривясь от боли, которую доставляла ему речь.

Зитос развернулся, но было слишком поздно: двери в новатум уже открывались, словно и не было на них ни замков, ни засовов.

В проходе стояла Цирцея, очерченная алым светом и частично прикрытая потоками сжатого воздуха из замков.

Адиссиан тоже развернулся и теперь шел к ней от командного трона, словно манимый песнью сирен, слышимой ему одному.

Цирцея оставалась худа, но больше не выглядела слабой. Она как будто плыла вниз по лестнице, ведущей из убежища.

— Капитан, — предупреждающе позвал Нумеон и хотел было вмешаться, но Цирцея выставила перед собой руки, словно сдаваясь.

— Навигатор, — сказал Нумеон, держа руку на рукояти Василиска.

Затем Цирцея посмотрела вверх, и он понял, что это конец. Ее черные глаза казались бездонными. Она улыбнулась и подняла руку к серебряному обручу на голове, намереваясь снять его.

Несколько Саламандр к тому моменту нацелились на нее, но Адиссиан взбежал по лестнице и встал между Цирцеей и воинами, которые обязаны были ее уничтожить. Бедный капитан либо не знал, что она уже мертва, либо отказывался принимать это.

— Отойди, капитан. Это не Цирцея, — сказал Нумеон.

— Я знаю, — печально ответил Адиссиан и упал в ее объятия.

Ее пальцы начали заостряться, превращаясь в длинные когти.

— Любовь моя… — весело произнесла она двумя голосами одновременно и сняла обруч.

Нумеон, вынужденный отвести глаза, вдруг понял, что уже слышал этот тон.

Ксенут Сул.

Но когда Цирцея остановила на Адиссиане взгляд бездонных черных глаз Освободившегося и бурлящего безумием варпового ока, что-то в выражении его лица заставило ее замереть.

— Ты не моя любовь, — сказал Адиссиан монстру в плоти Цирцеи и продемонстрировал взрывчатку, которую держал обеими руками, как подарок.

Нумеон тоже увидел ее боковым зрением и, когда Адиссиан схватил хрупкое тело своей мертвой возлюбленной и прыгнул вместе с ней в новатум, закричал:

— В укрытие!

Адиссиана и Цирцею разорвало на части. Разрушительная сила заряда, зажатого между их телами, усилившись многократно, не оставила от них ничего.

На мостик повалили дым и огонь, посыпались обломки напольных пластин и оборудования. Хотя основная сила взрыва пришлась на новатум, окружающее пространство тоже пострадало.

Нескольких членов экипажа и легионеров, включая Нумеона, сбило с ног.

Эсенци убило бы, если бы Нумеон не заслонил ее, нависнув всем телом и бережно обхватив. Теперь его броню покрывали многочисленные трещины. Лейтенант, с облегчением осознав, что жива, коснулась символа на лице Нумеона.

Абидеми отбросило на противоположную сторону мостика, но он уже медленно, со стонами поднимался. Ему удалось подползти к Дакару, из груди которого торчал большой обломок. Нумеон с надеждой взглянул на Абидеми, но тот покачал головой.

— Скольким еще нужно погибнуть? — спросил Зитос. Его броню тоже покрывали царапины и пятна копоти.

Все присутствующие легионеры подвергли себя опасности, чтобы защитить своих смертных подчиненных.

Благодаря этому жертв было немного.

Нумеон повернулся к нему и хотел уже ответить, когда раздался крик Ушаманна, а одновременно с ним — и Вар’кира. Капеллан сорвал черепную маску, и его глаза пылали адским пламенем. Он наконец отыскал маяк, который был им так нужен.

— Я вижу его! — взревел Вар’кир, ибо ни на что другое не был способен. — Пламя… Иммолус… Смертопламя!

Они вырвались из шторма, и тут Нумеона накрыла волна откровений. Видение, посланное Магнусом, предстало перед ним в новом свете. Он увидел свой путь в горе, кроваво-красное небо, расчерченное зигзагами молний. Теперь он знал, что это значит. Он видел Время Испытаний — когда земля раскалывается и кровь Ноктюрна вырывается наружу, чтобы поглотить все.

Ушаманн все еще кричал. Со смертью Цирцеи, с внезапным уничтожением ее одержимого тела, лежавшее на ней бремя обрушилось на него одного. Библиарий, казалось, высыхал, невольно отдавая варпу всю свою жизненную силу. В мгновения плоть увяла и состарилась; стремительная атрофия превращала его в рассыпающийся скелет.

Но когда его глаза высохли, оставив после себя лишь свет в глазницах, он улыбнулся, несмотря на агонию.

Перед тем как его зубы обратились в пыль, а язык превратился в кусок засохшего мяса, Ушаманну удалось произнести одно слово:

— Ноктюрн.

Свет из глаз Вар’кира залил весь мостик, став таким ярким, что никто, даже Нумеон, не мог его вынести. Он сиял — сиял, пока не разогнал всю тьму, а Ушаманн последним усилием не вырвал их из шторма, положив конец долгому путешествию «Харибды».