В конторе было тихо, большинство сотрудников ушло обедать, но я остался, чтобы разобраться в очередном справочнике и составить в конце концов конъюнктурный отчёт, который с меня требовали уже не первый день. Голова отказывалась соображать, обескровленная беспрестанными блужданиями в джунглях цифр. Поэтому когда на моём столе зазвонил телефон, я с удовольствием отбросил дело, скучнее которого, как мне казалось, не могло быть ничего на свете.

– Алло? Это Юрий Николаевич? – спросил голос в трубке.

– Да, – ответил я, откинувшись на пружинистую спинку кресла, и посмотрел за окно, где серый зимний ветер раскачивал голые кроны молодых деревьев, посаженных осенью во дворе особняка нашей фирмы.

– Меня зовут Борис Леонидович.

– Очень приятно. Чем могу служить?

– Я друг вашего отца, – продолжила трубка. – Я хотел бы встретиться с вами для одного разговора. Я был на похоронах, но вы, возможно, меня не запомнили.

– Если я вас видел, то я вас узнаю, – сказал я. – Вы хотите подъехать ко мне на работу? Я сегодня никуда не отлучаюсь.

– Нет. Лучше где-нибудь на нейтральной территории. Скажем, возле памятника Гоголю.

– Почему именно Гоголю? – удивился я. – Это на Гоголевском бульваре?

– Там будет удобно. На всякий случай я буду держать в правой руке журнал «Поколение-7», чтобы вам легче было узнать меня.

– Прямо шпионские штучки. Ладно. В котором часу?

– В шесть тридцать. Это удобно?

Мне было удобно.

– Только не перепутайте Гоголей, Юрий, – на всякий случай уточнила трубка, – мы встречаемся возле стоящего Николая Васильевича, а не у того, который в скверике задумчиво сидит…

В назначенное место я пришёл минут на пять раньше и сразу приметил невысокого мужчину в тёмной пуховой куртке. В правой руке он держал, как было обещано, «Поколение-7» и постукивал журналом себя по бедру, переступая с ноги на ногу. Снег невесомо кружил в освещённом пространстве вокруг фонарных столбов и ложился белым слоем на гладкую бронзовую причёску Гоголя и на его бронзовый же, позеленевший кое-где плащ-крылатку.

– Борис Леонидович?

– Здравствуйте, Юрий. Очень рад видеть вас. Мягкая сегодня погодка выдалась, снежная, без ветра, – мужчина был с густыми рыжеватыми усами.

– Мы где будем разговаривать, прямо здесь?

– Нет, у меня тут поблизости квартира. Заглянем туда? – Борис Леонидович внимательно оглядел меня, прищурился и доброжелательно улыбнулся из-под усов. – Временем вы располагаете?

Мы медленно зашагали по бульвару между рядами тополей и лип, запорошённые ветви которых в вечернем освещении напоминали причудливую белую паутину.

– Так что же у вас ко мне за разговор? Вы ничего не объяснили по телефону, – начал я.

– Разговор не из простых, – Борис Леонидович сунул журнал в боковой карман куртки. – Дело в том, что мы с Колей были в очень близких отношениях. Вы уж извините, Юра, но я привык вашего отца Колей называть, без отчества, запросто. Думаю, что у меня не было друга ближе, чем ваш отец, Юра.

– Приятные слова, – я улыбнулся, ибо любое тёплое воспоминание о моём отце было мне как бальзам на сердце. – Такое не часто услышишь. Да и не звонит, собственно, никто из его сослуживцев. Словно и не было человека.

– А мне приятно вспоминать Колю и произносить такие слова от души, а не из дипломатических соображений.

– Спасибо. Вы с отцом давно были знакомы?

– Много лет. Мы познакомились на выставке в Париже, когда ещё была жива ваша мать.

– Это очень давно. Для меня это почти античные времена.

– Да, очень давно… В последнее время Коля не раз заговаривал о том, чтобы я оказал вам поддержку, в случае необходимости…

– Что он имел в виду? Не понимаю.

– У него пошаливало сердце, – пояснил Борис Леонидович и как бы расставил сразу всё по своим местам: мой отец чувствовал приближение смерти и относился к этому спокойно.

– Но он никогда не жаловался на здоровье, – тихо сказал я.

– Он вообще не жаловался, – уточнил Борис Леонидович. – Меня восхищали многие его качества, но его умение вести себя так, будто у него вообще не было проблем, заставляло меня просто преклоняться перед ним.

– Вам повезло, – горько ухмыльнулся я.

– В каком смысле?

– Я вот очень плохо знал папу. Он был настолько сильно занят, что у нас едва выдавалась минутка-другая, чтобы переброситься парою слов. А вот так, чтобы основательно поговорить, такого не получалось…

Мне сразу вспомнился последний день отца, когда он попросил у меня почитать что-нибудь из моих литературных опусов. Вспомнилось, как он извинился за то, что раньше не находил на это времени.

– Да, мне повезло получить такого друга, – согласился Борис Леонидович.

Мы шагали неторопливо, и он рассказывал о чём-то таком, что никогда не могло прийти мне в голову об отце. Передо мной постепенно вылепливался новый облик давно знакомого человека.

– Вот здесь давайте свернём, нам туда, – Борис Леонидович указал рукой направо.

Мы вошли в подъезд старинного дома и поднялись по широкой лестнице на второй этаж.

– Прошу, – Борис Леонидович отпер дверь и пропустил меня вперёд. – Коля рассказывал мне, что вы пишете, это так?

– Да, балуюсь, – я снял заснеженное пальто.

– Полагаете, что это баловство?

– Я же не публикуюсь, стало быть, для всех – это баловство. Никто меня серьёзно не воспринимает. Только Таня.

– Жена?

– Невеста. Ей нравится и даже очень, но она не объективна ко мне.

– И всё-таки, Юра, неопубликованные произведения и баловство – не одно и то же. Принесите мне посмотреть. Может, смогу помочь.

– Спасибо. Вы связаны с издательской деятельностью?

– С разными видами деятельности, – уклончиво ответил Борис Леонидович. Он стянул с головы шерстяную шапку и обнажил сверкающую лысину. – Вы принесите мне в следующий раз что-нибудь. Если это достойно внимания, то я попробую что-нибудь сделать. Но ничего не могу сейчас гарантировать.

– Понимаю.

– О чём же пишете? Любовные романы? Детективы? Может, о разведчиках?

– Нет, о разведке я ничего не знаю. Это такая тема…

– Какая?

– Сложная. Я поверхностно с этой темой знаком, по фильмам только.

– Ну, а самому-то как представляется разведка? Достойна она того, чтобы о ней что-то рассказать? Или этот предмет не заслуживает внимания? Как вам кажется, Юра?

– Полагаю, что там легко утонуть. Всё, что мне известно – это даже не поверхность айсберга, так, сказки с персонажами типа Джеймса Бонда. Думаю, что такие книжки я легко слепил бы, а вот что касается действительности… Нет, я бы не взялся.

– О вы же о чём-то пишете, Юра?

– О жизни…

– Просторный ответ. Но вы пока не так много прожили и не так много повидали, чтобы рассказывать об этом. Или вы полагаете, что у вас достаточно богатый опыт?

– Нет. Я даже думаю, что опыт никогда не бывает достаточно велик. И всё-таки рассуждать имеет право каждый человек, а тем более фантазировать. Я придумываю сюжеты, я создаю мой собственный мир, который не привязан ни к какому месту и ни к какому времени…

– Разве это возможно? А ваши размышления? Они ведь опираются на что-то.

– Разумеется, но… Дело в том… – я замялся, внезапно потеряв присущую мне уверенность в себе. Возможно, этот Борис Леонидович был прав: без пройденного пути нельзя ни о чём рассказывать. Но если мой путь ещё очень короток, разве я не имею права рассказывать о нём, а тем более мечтать и помещать вымышленных людей в вымышленные обстоятельства?

– Простите, Юра, я не хотел смутить вас, – Борис Леонидович поставил на стол чашки с чаем; он как-то незаметно успел вскипятить воду. – Мне кажется, я понимаю, в чём кроется причина вашей графомании.

– Графомании? – в моём голосе прозвучала обида. – Почему вы так говорите? Вы же ничего ещё не читали.

– Я не в плохом смысле, здесь нет никакого оскорбления. Я говорю о страсти к сочинительству. Это своего рода болезнь. Я сам всегда страдал графоманией, мечтал и даже пробовал писать романы, но… Увы! Не имею достаточно времени отдаться этому увлечению в должной мере… А причина кроется в том, как мне представляется, что вы не удовлетворяетесь вашим образом жизни.

– Да уж, какая там жизнь. Сидишь в конторе, бумагу мараешь… Хочется дела, движения какого-то. Да, Борис Леонидович, вы, пожалуй, правы насчёт причины. Ведь я когда сочиняю, я просто ухожу куда-то, растворяюсь там. – Я даже зажмурился от нахлынувших на меня чувств, – Это такое дело… там надо себя… развязать, что ли, расковаться, дать себе возможность помыслить по-настоящему, широко…

– Я понимаю, о чём речь. Для человека сильного и умного очень важно иметь возможность проявить себя. Если вам не нравится ваше место, его надо поменять.

– Я не могу представить, куда приложить себя, – мой голос прозвучал, должно быть, виновато.

– Вы ещё молоды, только начинаете жить…

– Уже двадцать три, скоро двадцать четыре стукнет.

– Это не возраст, это ещё мальчишеская пора, – убеждённо сказал Борис Леонидович и подвинул чашку. – Сахар нужен?

– Нет.

– Угощайтесь печеньем. Правда, это покупное. Я предпочитаю домашнее.

– Кто ж его нынче готовит, домашнее-то?

– Моя жена готовит. Как-нибудь, если мы с вами продолжим наше знакомство, я приглашу вас к нам домой, Юра, и вы непременно попробуете её печенье.

– А это разве не ваша квартира? – удивился Юрий.

– Нет. Это служебное помещение.

– Служебное? Странно. Здесь всё выглядит вполне по-домашнему.

– Случается, что здесь иногда приходится кому-то жить. Работа такая.

– Что же это за работа такая? – Моя улыбка явно была окрашена хитринкой. – Откройте секрет, Борис Леонидович.

Тот насыпал в свою чашку ложку сахара и сказал:

– Я работаю в разведке.

– В разведке?

Думаю, что моя физиономия в тот момент была достойна того, чтобы её сфотографировали. По-моему, мои глаза смотрели так, будто я только что прозрел и впервые увидел не только моего собеседника, но и весь окружающий мир.

– Да, я работаю в Службе внешней разведки, – кивнул Борис Леонидович. – Принимая во внимание просьбу вашего отца…

– Какую просьбу?

– Поддержать вас, помочь вам… Я хочу предложить вам пойти к нам на службу.

В комнате повисла тишина, было слышно, как из крана изредка падали капли. Через некоторое время я легонько кашлянул, прочищая горло.

– Разве мой отец тоже… ну, у вас…?

– Нет, Коля не работал у нас, но помогал мне неоднократно, – Борис Леонидович достал из кармана пиджака пачку сигарет, неторопливо поместил сигарету между зубами, прикурил и посмотрел на меня. – Когда Коля однажды узнал, что я обращаюсь к нему с просьбой не от себя лично, а от моей службы, он ничуть не удивился, даже обрадовался, что можно сотрудничать с нашей организацией.

– Так-таки обрадовался…

– Вам сейчас это кажется странным, Юра, но поверьте, что подавляющее число людей с готовностью принимает предложение работать на разведку своей страны. Это льстит почти всем. Из сотни человек, кому предлагают работать в этой системе, лишь единицы отказываются.

– Льстит?

Впрочем, он был прав. Конечно, многим это льстит. Не может не льстить. Таинственность, ответственность, героика, своя особая романтика.

Я залпом выпил свой чай. Примерно с минуту я барабанил пальцами по столу, затем поднял глаза и спросил:

– И вы предлагаете мне пойти к вам? Но я ничего не умею.

– Сначала будете учиться, если, конечно, вашу кандидатуру утвердят. Всё это не так уж просто. Три года в академии, а после того – оперативная работа, ежедневная, кропотливая, напряжённая, но крайне интересная, – Борис Леонидович заманчиво улыбнулся.

– Вы любите вашу работу? – спросил я.

– С ужасом жду того времени, когда придётся уйти на пенсию. Не представляю себя вне Службы.

Я снова замолчал. В голове у меня то начинало шуметь, то наступала глухая тишина. Я испытывал страх и гордость одновременно: пугала полная неосведомлённость в данном вопросе, настораживала неожиданность предложения, но самолюбие нашёптывало, что меня приглашали в эту могучую и таинственную систему не просто по знакомству – если предлагали, значит, я был достаточно хорош для этого. Ох уж это самолюбие, ох уж эта гордыня! Сколько людей сгинуло со света из-за неё.

– Борис Леонидович, а при чём тут моё писательское увлечение?

– Если вы делаете это хорошо, то я буду предлагать вас на конкретное направление.

– Какое направление?

– Будете работать журналистом, писать статьи для журнала, может быть, книги… Журналистика – отличное прикрытие для разведчика, прекрасный повод для вхождения в самые разные сферы…

– Любопытно, – я не смог скрыть самодовольной улыбки, сразу нарисовав перед собой увлекательную картину, – очень заманчиво.

– Не знаю, что из всего этого получится, Юра, – Борис Леонидович выразительно шевельнул усами, – может быть, работа у вас не пойдёт… Не спешите отвечать. Дело в том, что разведка любит людей способных, но вовсе не талантливых. Разведка нуждается в профессиональных исполнителях, а не в гениальных писателях и художниках, которые обычно слишком импульсивны…

– Но я вовсе не говорил, что я гениален!

Похоже, я поспешил с этим возгласом. Увидев выражение моего лица, Борис Леонидович громко и искренне засмеялся. Его лысина сверкала под лампой, рыжие усы топорщились.

– Не спешите, Юра. У нас с вами состоялся пока лишь предварительный разговор, мы просто знакомились, никаких обязательств… Возможно, вам всё-таки предстоит стать гениальным писателем, а не разведчиком. Разве мы знаем, какие хитрые уловки уготовила нам судьба? Я прошу вас не говорить никому ничего о нашей беседе. Даже вашей невесте. Это единственная на сегодняшний день твёрдая договорённость между нами. Хорошо? Подумайте несколько дней, взвесьте. Позвоните мне, когда будете готовы продолжить разговор…

– Борис Леонидович, у меня к вам просьба.

– Слушаю.

– Если можно, обращайтесь ко мне на «ты». Мне так проще.

***

Следующая встреча прошла на той же квартире. Разговор был менее радушным, более жёстким.

– Обаяние, Юра, это колоссальная сила. Силища… Большинство людей без этого качества сделать не могут ни шагу. Что касается разведчиков, то могу смело сказать, что им без этого качества грош цена, – рассуждал Борис Леонидович. – Будущего вашего агента надобно околдовать, заставить его полюбить вас, довериться.

– Но ведь некоторые агенты, как я понимаю, работают только за деньги?

– За деньги, разумеется! Но и деньги человек берёт не от кого попало. Случается, что агенты отказываются от дальнейшей работы, когда их передают другому сотруднику. Они верят тому, кто завербовал их, а не нашей организации в целом. Они доверяют свою душу какому-то конкретному демону, они знают его голос, его лицо, ход его мыслей…

– Демон? Странно вы это сказали, – хмыкнул я, – даже мурашки по коже пошли.

– Одно и то же можно назвать разными словами. У нас откровенный разговор, Юра. Я выкладываю всё, как оно есть, а ты уж делай выводы. Я не агитирую тебя, не вербую, я лишь рассказываю тебе о том, кем тебе предстоит быть, если ты примешь моё предложение… Становясь разведчиком, ты превращаешься в коварного соблазнителя. Делая кого-то агентом, ты делаешь из него предателя родины. Ты заставляешь его служить чужой стране, за деньги или за идею – разве это важно? Так или иначе, но ты делаешь из него предателя. Иногда человек даже не подозревает, что он служит источником информации для тебя. Но если он отдаёт себе отчёт в совершаемых поступках, осознанно помогает тебе, то он – предатель. Ты покупаешь его предательство, платишь за него деньги. В каком-то смысле предательство – своего рода бизнес. Но иногда приходится шантажировать, однако это уже крайний случай.

– Крайний?

– Нет ничего хуже затравленного человека, Юра. Ты не можешь доверять ему, так как он всегда думает о том, как бы слезть с твоего крючка. Загнанный в угол человек способен совершить совершенно непредсказуемые поступки, иногда эти поступки бывают очень опасны для нашего дела… Нет, ты уж поверь мне на слово, что нет ничего хуже шантажа.

– Вам приходилось заниматься этим? – я пристально посмотрел в лицо разведчику.

– Да, – ответил тот спокойно, – приходилось заниматься всем. К моему сожалению, на моей совести есть и человеческие жизни.

– Вы кого-то убили?

– Нет, не я. Но как я узнал, много людей погибло однажды в результате очень хитрой комбинации, одним из звеньев которой был я… Полагаю, были и другие случаи, о которых я ничего не знаю.

– Разве вам не всегда известно, как задумана операция, в которой вы участвуете?

– Каждый из нас знает только то, что поручено ему, – сказал Борис Леонидович и замолчал, задумавшись. – Представь, что нам нужно организовать встречу с неким мистером Иксом. Допустим, ты знаком с кем-то из его семьи. Ты, сидя у них в доме или где-то ещё за чаем, узнаёшь между делом, например, у его дочери, что он намеревается уехать на отдых тогда-то или тогда-то. Это и есть нужная информация. Всё! От тебя в этом деле больше не требуется ничего. Разрабатывать его поездку будут другие. И ты никогда не узнаешь, для чего нужна была встреча с этим Иксом. Скорее всего такая встреча будет выглядеть случайной. «Ах, это вы, мой друг! Отдыхаете? А как там такой-то и сякой-то? Кстати, не окажете любезность? У меня никак руки не доходят, передайте ему от меня записочку, сейчас я черкану вам…» И вот через этого мистера Икса записочка попадает к мистеру Игреку. И ничего больше от Икса не требуется. Просто передать письмецо. В руки. Чтобы наверняка, чтобы гарантировано, чтобы не почтой и без регистрационных номеров. И кто-то будет кем-то принят где-то в результате этого письма. Или не принят. Или расстрелян… Вот тебе и цепочка, Юра. И всё это ради какой-то большой игры, которую ведёт государство. И ты, будучи разведчиком, служишь своей стране, какое бы задание ты ни выполнял и как бы нелепо оно тебе ни казалось. Ты – воин своей страны. Каждая страна – это своего рода чудовище для других стран. И каждое такое чудовище борется за своё место под солнцем, пожирая остальных, вступая в непродолжительные связи с другими чудовищами или же открыто воюя против них. Ты являешься орудием этого чудовища, Юра. Даже не орудием, а одной из клеток, молекулой, атомом чудовища.

– Звучит непривлекательно, – я усмехнулся.

– Многие вещи кажутся отталкивающими, когда смотришь на них изнутри. Возьми любую женщину, пусть даже самую красивую. Она выглядит божественно красивой. Но сунься в её кишки – сколько там залежей, с которыми не справляется её организм, сколько там продуктов брожения, микробов, кровяных шариков и антител в крови, сколько всякого разного… Но тебя интересует женщина не как мешок с этим дерьмом, а женщина как объект красоты и наслаждений. Не так ли?

– Так.

– Всюду есть своя скрытая сторона. Если мы не видим её, это вовсе не означает, что её не существует вообще. Так что тебе следует согласиться с этим или отказаться от работы сразу. Готовым нужно быть с самого начала. Быть готовым ко всему. Ты есть часть огромного механизма, исполнитель воли этого механизма, и ты не имеешь права задумываться над правильностью порученного тебе дела. Разведчик – человек в каком-то смысле страшный, подлый.

– Подлый?

– Он пользуется людьми, которые не готовы к тому, что их будут незаметно вербовать и перетягивать из лагеря одного чудовища в лагерь другого. Фактически он пользуется их беззащитностью, их слабостью.

– А где же романтика? – я подался вперёд всем телом, желая удержать ускользавший от меня привлекательный образ секретной службы.

– А где она в других профессиях? Романтика, Юра, это полуправда, обман, тщательно подобранная краска для конкретного плаката. Романтизировать можно и бандитскую жизнь. Был такой Робин Гуд – порядочная сволочь, обыкновенный разбойник, а сколько вокруг него наверчено лирики… Романтика – крючок, на который удобно ловить. Разведчик должен быть прагматиком… Что же касается людей, которых приходится использовать, сманивая тем или иным способом на свою сторону, то здесь можно сказать только одно – всех нас кто-то использует. Кто думает, что можно прожить в сторонке от социальных омутов, сильно заблуждается. Зачастую такие люди до конца дней живут в уверенности, что они никому и ничему не служили, но в действительности не раз были орудиями в чужих руках. Мало ли приходится выполнять поручений, ничего не значащих на взгляд рядового обывателя, которые в действительности очень важны в шпионской игре. Я уж не говорю о политиках, которыми спецслужбы крутят на все лады, направляя их работу в нужное русло… Всё это – часть твоей будущей работы.

– Сейчас мне начинает казаться, что я наивен, как младенец, – признался я и стиснул кулаки, с досадой почувствовав, что они были совершенно холодны из-за моей нервозности.

– Я же говорил, что двадцать два года – эпоха мальчишества. Редко кто в таком возрасте бывает по-настоящему циничен, редко кто умеет мыслить достаточно широко. Людям вообще свойственно пользоваться устоявшимися понятиями, складывать из них, как по шаблону, умозаключения, которые являют собой такие же шаблонные кирпичи. Что касается разведчика, то он обязан мыслить тонко. Разведчик всегда ведёт игру, сложную игру, хитрую игру, а потому – подлую. Хитрость – правая рука подлости. А если тебе нужны положительные стороны дела, то тут тебе есть где проявить и отвагу, и долготерпение, и твёрдость характера. Работа очень кропотливая и напряжённая. Всё время приходится ходить по лезвию бритвы. Впрочем, в большинстве случаев со стороны это всё выглядит невзрачно и буднично.

– По лезвию бритвы…

– По стенам приходится карабкаться редко, чаще – просто втираться в доверие и через это добывать информацию. Но это и есть лезвие бритвы. Ты всегда работаешь на территории чужого государства, это требует постоянного напряжения нервов. Некоторые не выдерживают… Знаешь, разведчиков иногда сравнивают с актёрами, мол, они постоянно играют какие-то роли, никогда не бывают собой. Может, в этом и есть доля правды, но актёр время от времени уходит со сцены, где он может отдышаться, обдумать сыгранную роль, выслушать замечания режиссёра, сыграть роль ещё раз, исправив ошибки. У разведчика такой возможности нет, его ошибка чревата провалом целой агентурной сети, ставит под удар не одну жизнь.

Я откинулся в кресле.

Меня устраивало всё, что я только что услышал. И это же пугало чрезвычайно. Казалось, что моё согласие на такую работу превратит меня в патологическую сволочь с обольстительной улыбкой на лице. Но я понимал, что эта улыбка должна была служить не моей личной корысти, а моей стране. Одним словом, сомнения жгли меня, не принимая никакой явно выраженной формы; они нависали надо мной тяжёлыми невидимыми медузами, от которых тянулись пупырчатые шланги с присосками, предназначенные для того, чтобы высасывать из меня мою сущность и вдувать в меня что-то чужеродное. Не знаю, чего во мне было больше в те минуты – желания или протеста. Возможно, готовность отказаться была значительно сильнее и в других обстоятельствах я не согласился бы на предложение, но дело в том, что после смерти отца я никак не мог по-настоящему оправиться и жаждал каких-то серьёзных перемен. Появление Бориса Леонидовича сулило перемены значительные.

***

Как ни странно, учёба в академии пришлась мне по вкусу, и я погрузился в неё целиком. Возможно, причина заключалась в том, что лекции и практические занятия сумели быстро оторвать меня от моих тяжёлых раздумий, связанных со смертью отца. Я стал постепенно нащупывать ориентир в жизни, появилась цель. Временами я вдруг начинал чувствовать себя персонажем какого-то детективного фильма, испытывал вес собственной таинственной значимости, хотя никакого такого веса у меня в действительности не было. Думаю, что такие ощущения преследовали не только меня. Иногда на остановке служебного автобуса я наблюдал за поведением моих сокурсников. Они держались уверенно, поглядывали вокруг чуть свысока, курили вальяжно, сунув одну руку в карман. Они ощущали себя особенными людьми. Я полностью разделял их чувства. Мы принадлежали к особой касте, и всем своим обликом и манерой держаться мы пытались подчеркнуть друг перед другом наше отличие от остального мира.

Эта особенность – осознавать себя частью скрытой от посторонних глаз секретной организации – была для меня в те дни, пожалуй, самой важной стороной дела. После смерти отца я чувствовал себя потерянным, разбитым, беспомощным. Сила покидала меня с каждым днём, и я не знал, как мне удержаться на плаву. Хорошо ещё, что появилась Таня. Но моё соединение с мощнейшей из спецслужб вернуло меня к жизни по-настоящему, заставило меня почувствовать энергию невидимых потоков, наполниться ими, возродиться внутренне. Жизнью управляет некая невидимая Сила, а спецслужбы – сила этой Силы. Мысль не моя, это сказал кто-то из братьев Стругацких.

Я сделался частью Силы.

На выходные нас отпускали домой. Помню, как я ехал однажды в метро (после очередного недельного пребывания за высоким забором, колючей проволокой, под чужим именем) и вдруг взглянул на окружавших меня людей новыми глазами. Кто они, зачем они, спрашивал я, и как странно, как удивительно, что они ничуть не догадывались о том, кто был я. И в те минуты я готов был в каждом из них увидеть моего собрата по службе. Все мы были чужие друг другу, но каждый из нас мог быть воином той самой невидимой армии, о которой в повседневной жизни никто не задумывается, но которая проникает всюду, присутствует возле каждого из нас, неторопливо, но уверенно делая своё дело во благо своей страны.

Приезжая домой, я с огромным удовольствием бросал себя в объятия моей Татьяны. Она жила в моей квартире почти всё время. По крайней мере, когда я звонил из академии по вечерам, она была у меня дома. Когда я приезжал, она откладывала все свои дела и посвящала выходные дни мне. Мы не приглашали никого из наших друзей, наслаждаясь уединением. Нам было хорошо. До настоящей моей работы, пронизанной натяжением нервов, было ещё далеко. И всё же Таня видела, что напряжение во мне никогда не угасало.

– Почему ты отмалчиваешься? – спрашивала она. – Едва мы заканчиваем заниматься любовью, ты проваливаешься в свои мысли. Ты просто исчезаешь. Тебя нет рядом со мной. О чём ты всё время думаешь?

– Наверное, о контроле за передвижениями, о подслушивании телефонных переговоров, о перехвате почтовых отправлений, о наружном наблюдении, о вербовке агентов из среды сотрудников закрытых учреждений… Чёрт знает что творится в башке! Я даже не думаю, оно само крутится там…

– Неужели ты не можешь расслабиться? Я тебя как психолог спрашиваю.

– Я расслабляюсь. Ты не беспокойся, Танюша, у нас там психологов – выше крыши. Я тебе честно говорю, нас там постоянно проверяют и перепроверяют. То и дело какие-то тесты устраивают… Нет, я чувствую себя хорошо. Просто информации много, она не может улечься во мне абы как. Понимаешь, она подыскивает для себя наиболее удобные формы существования, пускает корни, вживается, прорастает, покрывается шерстью и мозолями… Мне хорошо. Однако я ещё не чувствую себя в достаточной мере твёрдо.

– Ты никогда не рассказываешь мне ни о чём.

– Упрёк?

– Нет.

– Очень хорошо. Если тебя что-то интересует, ты спрашивай. Всё равно тебе придётся со многими вещами столкнуться в будущем. Может, даже потребуется твоё участие в каких-то делах. Жёны часто помогают разведчикам…

– Вот уж нет, милый. Во-первых, мы ещё не поженились. Во-вторых, это твои игры, а не мои.

– Это не игры. Это уже работа.

– Для меня твоя работа – литература. А ты давно не садился за свой стол.

– Знаю, – я притянул Таню к себе, – но у меня сейчас так много нового, что я не способен сочинять. Сейчас я не творец. Придёт время, и я вывалю из себя всё, что во мне сейчас накапливается…

– Конечно, о разведке?

– Зачем же? Ты полагаешь, что мои мысли только об этом?

– Ты же сам сказал: у тебя в голове сплошная вербовка агентов и всякая прочая шпионская мура… Прости… Я так люблю читать твои вещи. Я настолько успела привыкнуть к тому, что ты раньше каждую неделю давал мне читать… У тебя лежит так много начатого, а ты не возвращаешься к этому и не пишешь ничего нового…

– Извини, Танюш, извини меня, малыш, но мне пока не до литературы. Потерпи…

– Разве я не терплю? Ты приезжаешь только на выходные дни. И всё время о чём-то думаешь… Осталось ли в тебе место для прежнего? За год я не увидела ни одного путного рассказа, ни одной готовой повести… Когда ты закончишь академию, ты вернёшься к твоим сочинениям?

– Непременно. Я и сейчас накрапываю понемногу.

– Правда? Покажи!

– Нет, это лишь пометки.

– Покажи…

– Прочти лучше статью. Сейчас я принесу тебе её… Я должен работать для журнала «Поколение-7», чтобы к окончанию академии у меня был хороший запас публикаций, – я вышел из спальни и пошёл к столу, где лежали распечатанные листы. – Вероятнее всего, этот журнал станет моей «крышей», от него я буду ездить и по стране, и за границу…

– Вот ты сейчас прошёл через комнату, – заговорила Таня, когда я вернулся к ней, – прошёл босиком, голый… И я вдруг обратила внимание на твой живот. Это совсем не тот живот, который я знала раньше. Это не тот живот, который я видела в нашу первую встречу… Помнишь? Помнишь, как ты притащил меня сюда? Теперь у тебя совсем мужское тело. Посмотри, как бегут волосы, отсюда, от пупка к паху…

Она провела по моему животу ладонью.

– Всё так сильно меняется, неузнаваемо. Ты стал другим.

Через год мы с Таней намеревались сыграть свадьбу, но когда пришёл срок, она внезапно воспротивилась.

– Что с тобой, малыш? С чего ты вдруг упираешься? – я не понимал её позиции.

– Послушай, милый, я не могу обосновать это, но мне кажется, что семья будет нам мешать, – пожимала она плечами.

– Мешать? Чему мешать? Ты закончила учёбу. Да и мне остался всего один год.

– Меня пригласили в аспирантуру.

– Пожалуйста, учись себе в аспирантуре. Тебе учёба легко даётся, Танюш. Но почему ты против свадьбы?

– Семья свяжет мне руки, – серьёзно проговорила она и отвернулась.

– Почему свяжет? – я чувствовал себя выбитым из седла.

– На то есть много причин. Взять хотя бы твои командировки. Ты обязательно будешь уезжать, возможно, в долгосрочные поездки. Мне придётся ездить за тобой, не так ли? А я не хочу.

– Не хочешь?

– Не желаю быть твоим хвостиком, не хочу быть завязанной на тебе. Тебе дана твоя жизнь, мне – моя. Нам хорошо вместе, но мы не в праве связывать друг друга. Мы должны спокойно смотреть друг другу в глаза.

– Почему ты так уверена, что семья лишит нас этого спокойствия?

– Ты – мужчина, мой милый. Ты уже не мальчик. Ты круто изменился. – Она посмотрела на меня с некоторой грустью. – Хорошо, что мы открыты друг для друга и позволяем себе говорить откровенно. В этом нам с тобой удивительно повезло. Так вот… Ты будешь уезжать, у тебя будут там женщины… Не мотай головой, как упрямый ишак. Будут женщины, будут. И мне бы не хотелось, чтобы ты изменял жене. А покуда ты свободен, у тебя есть на то полное моральное право.

– Любопытный подход.

– Трезвый.

– А ты? – Я взял руками её за плечи.

– Я тоже не желаю связывать себя. Ты же не можешь гарантировать, что будешь приезжать ко мне каждые выходные для исполнения супружеского долга.

Я увидел в её глазах блеск айсбергов. Как спокойно она рассуждала об этом! Должно быть, хороший психолог так же циничен, как разведчик. Да, мы представляли собой славную пару.

– На каждые выходные я, конечно, не смогу приезжать, – согласился я. – Но ведь я пока ещё не уехал никуда. Не рано ли ты распланировала нашу жизнь порознь?

– Не рано. Ты сам теперь всё раскладываешь по полочкам. Я же сказала: ты изменился. Если изменился ты, должна измениться и я. Иначе нам не поладить… Но я всё равно люблю тебя. И я надеюсь, что ты однажды переступишь через твоё нынешнее состояние и вернёшься к былому писательскому миросозерцанию.

– Тебе так сильно не хватает этого?

– Чертовски. Мне это очень нужно, – она прижалась ко мне грудью. – И вот что я скажу тебе. Если ты вдруг заявишь однажды, что литература для тебя – просто пшик, то я уйду от тебя без колебаний, не задержусь ни на мгновение. Ты меня понял?

Я её понял. У неё был вполне красноречивый взгляд. И в нём не осталось ни намёка на лёд. Глаза пылали страстью. Глаза угрожали мне. Глаза умоляли меня.

– Меня не устраивает положение жены шпиона. Я не понимаю твою профессию. Но ты сделал выбор, – она дёрнула бровями, – это твоё право.

– Ты же не была против, когда узнала об этом. Мы же обсуждали это…

– Юрочка, дорогой мой, я готова идти за тобой хоть на край света, но не за любым тобой. Помнишь, как Мастер и Маргарита жили в полуподвале? Я тоже хотела так, я могла бы и даже была бы счастлива при этом…

Я оторопел. Она ведь ещё совсем недавно и вправду рисовала себе исключительно шикарное будущее и даже вышла за Олега Морозова, за этого отпрыска какого-то нефтяного магната. Но она пришла ко мне, забыла о лимузинах и светских раутах. Она увидела во мне то, что показалось ей куда более важной стороной жизни. А я от этой стороны потихоньку отступил.

Чёрт меня дери! Что же я натворил? Ведь я мог потерять Таню! Я почувствовал, что на меня накатила волна холодного ужаса. Как в тот день, когда Таню сбил автомобиль.

***

Через год я получил диплом. Был ли я счастлив в тот момент? Теперь уже не уверен. Я испытывал удовлетворение, осознавая, что определённая часть пути пройдена.

Учёба в разведшколе пробудила во мне нечто незнакомое: я жаждал окунуться в мир острых ощущений, мир опасности, чтобы узнать, тот ли я, кем считал себя. Внимательно изучая прошедшие годы, перелистывая страницы моей жизни, осмысливая моё поведение, мои знакомства, мой характер, я постепенно пришёл к выводу, что я был рождён для того, чтобы тем или иным путём прийти в разведку. И вот я пришёл туда, стал солдатом. Теперь мне хотелось испытать себя в деле.

– Чушь, Юрка, всё это чушь! – воскликнула Таня, услышав мои умозаключения. – Ты рождён, чтобы творить книги. А разведка твоя… Что ж, поиграй в шпиона, если тебе так того хочется. Может, это даст тебе хлеб для очередного произведения… Впрочем, всё равно я тебя поздравляю, потому что сейчас тебе это кажется важным для тебя.

За годы, проведённые в академии, я опубликовал в журнале «Поколение-7» множество статей, которые должны были служить мне добротной легендой: все эти три года я работал журналистом. Теперь «Поколение-7» командировало меня в Испанию.

***

В Мадриде я первым делом явился в резидентуру, где меня принял мой начальник, человек с виду добродушный и мягкосердечный, но на деле, как я слышал от моих товарищей, тигр с мёртвой хваткой. Среди подчинённых он был известен как Старик, хотя стариком не выглядел. Наш недолгий деловой разговор он заключил следующими словами:

– В ближайшее время, Юрий Николаевич, вы ко мне сюда не приезжайте. Займитесь своими прямыми журналистскими обязанностями. Помотайтесь по городу, поищите материал для своего журнала. Испанцы должны привыкнуть к вам, вашему распорядку дня. А вы пока познакомьтесь с городом. Займитесь, так сказать, свободным творчеством.

– На что-нибудь обратить особое внимание, Виктор Алексеевич?

– Пока ничего конкретного. Обживитесь. Прочувствуйте здешний воздух. Может, вам повезёт сразу завязать какие-нибудь связи. Только старайтесь не спать с женщинами без оперативной необходимости.

– Я же не маленький мальчик.

– Маленький мальчик и не стал бы спать с женщинами, Юрий Николаевич. А вы большой мальчик, в том-то всё и дело. В Барселону вам через неделю, я не ошибаюсь?

– Да.

– Перед отъездом загляните ко мне, я вам передам кое-что для Маркелова. Он там по нашей линии в консульском отделе.

– Что-нибудь по работе?

– Нет, это лично от меня, – отрицательно покачал головой резидент. – Это книги для его дочери, сказки там всякие. Так что ничего прятать не нужно, всё чисто. В Барселоне, как я понимаю, вы пробудете дольше, чем здесь, стало быть, успеете лучше освоиться. Там город поменьше нашего, а работы у вас там будет больше, чем здесь. Как только контрразведка занесёт вас в «чистые» журналисты, она снимет «наружку». У них там в общем-то спокойно, но всё же будьте поаккуратнее.

– Буду.

Мадрид не произвёл на меня впечатления, это город без собственного лица. Все улицы более или менее похожи на улицы других европейских городов. Кое-где, конечно, можно найти небольшие пространства, древние площади типа Пласа Майор, которые до сих пор хранят облик старого Мадрида, но их мало. На этих «пятачках» приятно посидеть, никуда не торопясь, и просто посмотреть на прохожих; люди одеты так, как принято одеваться сегодня, и потому мир вокруг, даже в этих старинных закутках, вполне современен. И всё же построенные в годы средневековья дома, их балконы, стены с рисунками, выгоревшими на беспощадном солнце, горшки с цветами на подоконниках – всё это позволяет ощутить себя немножко в другом мире. Так и кажется, что вот-вот появится из дальнего угла площади кабальеро верхом на гнедом коне, в раззолочённом наряде, в широкополой шляпе, с пикой в руке, что начнут приветствовать его с балконов чернобровые красавицы с раскрытыми веерами в руках, подбадривая всадника громкими возгласами и принуждая скорее вступить в схватку с выпущенным на площадь чёрным быком.

Но это лишь игра воображения.

Самое сильное впечатление от Мадрида – проститутки. Я не представлял, что эти размалёванные жрицы любви могут быть так страшны и что их так много. С наступлением сумерек они выползали из всех щелей, как тараканы. Стоило мне свернуть с главной улицы в переулок, как возле каждой двери – а двери эти, с убегающими в грязное чрево подъезда лестницами, встречаются через каждые пять-шесть шагов – мне стали попадаться женщины в ярких кофточках и коротких обтягивающих юбках. По большей части они были уродливы, отличались диспропорцией форм, их фигуры могли бы послужить моделями для художников-карикатуристов или мультипликаторов. Тем не менее, к путанам подходили клиенты, деловито приценивались, покупали их.

Нет, Мадрид мне не понравился. Над ним постоянно плавает серо-жёлтое облако выхлопных газов, его улицы переполнены автомобилями, машинам негде припарковаться, воздух буквально нашпигован звуками клаксонов, рычанием двигателей. Мадрид шумен и суетлив, как Москва.

Совсем иное впечатление произвела Барселона, особенно район, где улицы то круто взбираются вверх, то бегут вниз, переламываются, раздваиваются, виляют между невысокими домами с побелёнными стенам. Ветер старается вытащить из окон занавески и бесцеремонно колышет их, треплет о стену. В старом городе относительно тихо и спокойно, а ночами вообще пустынно.

Я остановился в отеле «Арагон», от которого можно пешком добраться до знаменитого собора Святого Семейства, похожего на один из тех песочных замков, которые так любят строить дети на морском берегу.

Сидя в баре отеля, я цедил пиво, через зеркало на стене разглядывая посетителей. Только что закончился ужин, группы японских и русских туристов медленно покидали общий зал, громко разговаривая и смеясь.

Стоявшая за стойкой девушка подвинула ко мне крохотное блюдце с солёными орешками. Я видел, что она принесла их со стола, который только что покинули клиенты.

– Спасибо, я не заказывал, – ответил я.

– Не выбрасывать же их, – сказала девушка, – никто к ним не притронулся. Угощайся.

Я кивнул. Девушка обратилась ко мне на «ты». Я не удивился, так как в Испании многие пользуются формой «вы» лишь в официальной беседе. «Ты» было привычнее для большинства простых людей.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Моника, – она улыбнулась. Чёрные волосы зачёсаны и собраны на затылке, небольшая чёлка падала на лоб. Большие глаза, строгие, но приветливые. – А твоё имя?

– Юрий.

– Юрий? Что за имя такое?

– По-испански это должно звучать как Хорхе, но всё же моё имя Юрий. Или Юра, если тебе так проще говорить.

– Ты откуда? – она подвинула к себе поднос с мокрыми стаканами и принялась протирать их.

– Из России, – я глотнул пива.

– Так ты с группой этих туристов? – предположила она. – У нас каждую неделю останавливаются туристы из России.

– Нет, я сам по себе.

– Откуда ты знаешь испанский язык? В колледже учил?

– Да. Всегда мечтал посетить Испанию.

– Почему?

– Слышал, что здесь живут самые красивые девушки.

– Так говорят в России? – засмеялась Моника, не переставая протирать стаканы.

– Так написано во многих книгах, и так подсказывает моё сердце.

– О! Я вижу, ты опасный человек, Юра! – Она погрозила мне пальцем, глаза её весело заблестели.

– Я настоящий монстр, – ответил я ей в тон.

– Ну и как? Успел ты кого-нибудь встретить?

– Ты первая, кого я увидел.

– Разве в Барселоне нет других девушек? – Моника недоверчиво прищурилась.

– Я здесь первый день, не успел даже прошвырнуться по улицам. Разве я мог повстречать кого-нибудь? Но я рад, что увидел именно тебя, ты мне нравишься.

– Я? – Моника прекратила протирать стаканы и повернулась ко мне в профиль. – Я не могу тебе нравиться. Посмотри на мой нос, он совершенно не испанский. Он вздёрнут вверх. Разве может нравиться девушка с таким носом?

Она действительно была немного курносой, но в этом крылась часть её внешнего обаяния. Строго сложенные губки под таким носиком делали её на редкость забавной и милой.

– Я сразу обратил на тебя внимание. Я проходил мимо зала, где ты обслуживала туристов. Теперь вот ты в баре работаешь. Неужели у вас такая загрузка? Только успевай бегать туда-сюда.

– Да, мы работаем за двоих, – она снова принялась протирать стаканы. – А ты кто по профессии?

– Журналист.

– Должно быть, это очень интересная работа, – предположила она, улыбнувшись.

– Главным образом интересно в ней то, что есть возможность посетить самые неожиданные места. Всегда мечтал посетить Испанию, и вот я здесь… Послушай, Моника, а не взялась бы ты показать мне город? У тебя бывает свободное время?

– Завтра у меня выходной, но…

Она задумалась, словно колебалась, можно ли соглашаться на свидание с чужеземцем вот так, сразу, едва он поманил. Однако я смотрел на неё совершенно невинным взором. Мне показалось, что она согласилась, хотя она не произнесла «да». Её лицо не умело лгать.

– У тебя назначено другое свидание? – предположил я.

– Нет, – Моника смутилась и поспешила отвести глаза.

– Тогда почему «но»? Ты стесняешься меня? Или боишься? – Я улыбнулся как можно приветливее и разочарованно развёл руками. – Вот уж не думал никогда, что испанские женщины чего-то боятся.

– У меня нет другого свидания, я ничего не боюсь, я покажу тебе Барселону, – выпалила девушка, решительно сведя брови.

– Моника, – я подался вперёд, слегка перегнувшись через стойку бара, – у меня нет дурных намерений. Ты веришь мне?

Она пристально посмотрела на меня.

– Завтра я буду ждать тебя, но не здесь, не в отеле, – негромко сказала она.

– Где?

– У Святого Семейства. Тут близко. Ты знаешь этот собор? Встретимся с той стороны, где современные скульптуры. Одиннадцать утра тебе подойдёт? Я не смогу раньше, так как хочу немного отоспаться после работы.

– Я буду счастлив видеть тебя, – я поставил пустой стакан на полированную поверхность стойки.

Моника хорошо знала Барселону и живо рассказывала о родном городе, сообщая по ходу дела массу сведений о себе. Я много смеялся и с удовольствием фотографировал её. Я вёл себя непринуждённо, как может и должен вести себя беззаботный человек. Я был не разведчик, а просто человек, повстречавший милую девушку.

– Из тебя мог бы получиться настоящий гид, – похвалил я её.

– Я люблю историю, – призналась она. – Я хотела бы стать историком.

– В чём же дело? Поступай в университет.

– А деньги? Юра, на учёбу нужны деньги. У меня их нет. Мне ещё повезло, что я попала в «Арагон», я работаю там чуть более полугода. Не могу сказать, что эта работа мне противна, но нравится она может только полным дуракам. Чем я занимаюсь? Встречаю группы туристов, обслуживаю их за ужином, оформляю документы, размещаю по номерам, работаю в баре. Нам полагается делать всё.

– Это я успел заметить.

– Но пусть уж это, чем совсем ничего. С работой сейчас трудно…

Провожая её домой, я купил ей букет цветов.

– Это мне? – не поверила она.

– Да.

– Почему? Мне никто никогда не дарил цветов.

– Я не знаю, как ещё выразить мою признательность тебе. И вообще… Ты очень милая девушка. Надеюсь, законы Испании не запрещают оказывать женщинам знаки внимания?

А сам подумал, что моей Татьяне я ни разу не дарил цветы, даже когда сделал ей предложение. Чёртова работа. Я вынужден быть не таким, какой я есть на самом деле. Ёлки-палки, а какой я на самом деле? Почему я никогда не дарил Тане цветов?

– Я хочу просить тебя, Моника, чтобы ты помогла мне освоить каталонскую речь, – сказал я ей через несколько дней.

– С удовольствием, – ответила девушка. – Но разве тебе не достаточно классического испанского?

– У вас тут заметно проявление националистических тенденций. Иногда в магазине со мной принципиально отказываются разговаривать, если я не обращаюсь к ним по-каталонски, – пояснил я.

– Да, пожалуй, ты прав, – согласилась она, – у нас такое есть. Сама-то я не обращаю на это внимание, так как разговариваю со всеми по-каталонски. Хорошо, что мы не в Басконии живём, вот уж где националисты! Говорят, там на границе установлен огромный щит с надписью на баскском языке: «Это вам не Испания!»

– Звучит угрожающе, – кивнул я.

Я встречался с Моникой почти каждый раз, когда у неё выдавался свободный вечер. Она искренне радовалась. У меня не было по отношению к ней никаких идей в плане оперативной разработки, но тем не менее я отмечал всё, что могло так или иначе пригодиться мне в будущем.

Однажды Моника сказала:

– Приглашаю тебя в гости. Ты не против? У меня есть хорошее вино. Тебе ведь нравится «риоха»? Я купила бутылку пятилетней выдержки.

– Моника, послушай меня, – я коснулся её руки, – когда женщина приглашает…

– Я всё прекрасно понимаю. И приглашаю тебя.

Мы ехали в такси, всю дорогу мы молчали, словно вслушиваясь друг в друга. Я обнимал её одной рукой и вдыхал запах её чёрных волос. Когда машина остановилась, я мягко поцеловал Монику в губы.

– А теперь, пока мы не войдём ко мне, ты не обнимай меня, – шепнула она мне, выходя из машины. – Пусть никто не видит…

Дома она первым делом задёрнула занавески.

Она раздевалась, часто поглядывая на меня через плечо.

Интересно, пошёл бы я на знакомство с ней при схожих обстоятельствах, но если бы передо мной не стояла задача завязывать как можно больше знакомств. Пожалуй, нет. Почему? Моника очень мила, я сразу выделил её из остального персонала гостиницы. И всё же без надобности я не пригласил бы её на свидание, ведь Барселону я прекрасно изучил по справочникам, картам и учебным фильмам. Я мог найти всё, что могло заинтересовать меня как простого туриста или журналиста. Нет, я бы не пригласил Монику на свидание. Её внешность не разожгла во мне сексуального влечения, не пробудила желания флиртовать. Во мне давно не осталось былого юношеского любопытства к женщинам, так что на этот крючок меня подцепить было невозможно. Нет, без надобности я не сошёлся бы с Моникой. Собственно, и надобности-то никакой не было. Я завязал отношения с этой миленькой девушкой просто на всякий случай. Смешно и горько – сексуальные отношения на всякий случай…

– Юра…

Она вышла из ванной, обвязав бёдра длинным полотенцем. Сделав пару шагов, девушка застыла. Стоя на фоне яркого дверного проёма, сквозь который виднелся голубоватый кафель, Моника казалась тёмным изваянием. Ноги слегка расставлены, руки подняты вверх, оглаживая нежную шею, глаза полны ожидания. Обёрнутое вокруг крутых бёдер полотенце будто невзначай развязалось и соскользнуло на квадратные плиты пола. Но не случайно развязалось полотенце. Очень красиво распутался узелок. Забавная всё-таки она, эта черноволосая девчонка.

Фигурку свою она могла без стыда показать на любом пляже. Ножки у неё были чуть-чуть коротковаты, но это придавало Монике особый шарм, этакую пиренейскую дикую простоту, без подчёркнутой утончённости форм девиц, вышагивающих по длинному подиуму.

Моника тревожно вздохнула и выпрямилась. Красивые молодые груди подались вперёд, мягко округлённый живот дрогнул. Тёмный лобок растворился в упавшей на живот тени, и я не мог всласть насладиться правильностью чёрного треугольника волос.

– Ты пойдёшь в душ? – спросила она, усаживаясь передо мной на корточки.

– Да, – я с готовностью поднялся из кресла и засмеялся, указывая на свои оттопыренные брюки.

– Ты уже совсем готовенький, – засмеялась Моника в ответ.

Когда я вернулся в комнату, Моника поманила меня к себе, продолжая сидеть на корточках. Я опустился возле неё, не отрывая взгляда от её сверкающих глаз. От тела девушки шёл жар, я чувствовал его, даже не притрагиваясь к ней.

– О чём ты думаешь сейчас? – спросил я, ощущая горячее прикосновение её пальцев.

– Ни о чём. Я не умею думать, – отозвалась она шёпотом. – Я никогда не думаю, только чувствую.

– Так не бывает.

Она прижалась губами к моему лбу:

– Да, бывает. Только так и бывает. Не верю в то, что кто-то умеет думать. Думают только мерзавцы. Они вынашивают всякие планы, но редко открывают их, стало быть, вынашивают замыслы против других…

Я услышал одиночество в её голосе. Я услышал призыв о помощи. Ей, этой крепкой девушке с милым лицом, требовалась поддержка. Она устала ждать чего-то, работать ради того, чтобы иметь возможность ждать, устала жить ради этой работы. Она хотела соединиться с кем-то, упасть в сильные ладони и быть убаюканной в них, как в колыбели. Она жаждала утоления своей страсти и жаждала успокоения. Огонь испепелял её. Огонь не давал покоя. Огонь страсти, огонь боязни, огонь ожидания. Нет, она не могла быть подставой, она была обыкновенная девушка.

Чёрт возьми! Надо забыть обо всех делах.

Забудь сейчас обо всём, старик! Ты обыкновенный журналист, ты просто мужчина в объятиях замечательной молодой женщины.

Я прижался к Монике:

– Впусти меня.

– Я готова, – она откинулась на спину.

– Ты хочешь остаться здесь, на полу? Мы не пойдём в кровать?

Она раздвинула ноги вместо ответа и притянула меня к себе. Я плавно погрузился в неё, словно утонув в растопленном масле. Она закрыла глаза, а я продолжал смотреть. Мне нравились её губы. Теперь на них не осталось и следа той строгости, которую напускала на себя Моника на работе, теперь губы выглядели мягкими и беззащитными. Я с удовольствием смотрел на эти губы. Они принадлежали человеку, который находился в состоянии блаженства, забыв о всех своих заботах. Длинные чёрные ресницы девушки подрагивали.

Должно быть, она сейчас грезила, видела какие-то формы. Что ей представлялось? В какие цвета выливались её чувства? У неё было спокойное лицо, буйство страсти ушло. Она будто получила гарантии в своём дальнейшем благополучии. Она расслабилась… Если бы она могла представить, что занималась любовью со шпионом… Впрочем, зачем ей представлять что-то? Для неё я был просто мужчина. Возможно, теперь даже любимый мужчина. Поэтому ей спокойно. Пожалуй, я мог лишь позавидовать ей.

Моника тихонько застонала и тряхнула головой. Её чёрные волосы разметались по узорчатым плитам пола.

– Малышка, – проговорил я нежно, – давай перейдём в постель. Ты застудишься на полу.

– Мне всё равно. Сейчас так хорошо…

– А мне не всё равно.

Она распахнула глаза, как ворота в другой мир, и глянула мне в лицо.

– Тебе не всё равно? Ты беспокоишься? – она недоверчиво улыбнулась. – Ты хочешь сказать, что я не безразлична тебе?

– А как же иначе? Разве я был бы сейчас у тебя, если…

– Мужчина и женщина… Это ведь так просто…

– Это просто, – согласился я, – но ты одинока. И дело не в том, что у тебя давно не было мужчины.

Она ловко выскользнула из-под меня и села рядом.

– Ты полагаешь, я одинока?

Я кивнул и, протянув руку к её груди, легонько погладил её соски.

– Я вижу, что ты одинока. Ты, конечно, хочешь выглядеть сильной и независимой, но…

– Да, ты прав, я могу тебе признаться, только тебе… Может быть, ты уйдёшь от меня… Сейчас я не хочу этого… Мне жить одиноко и страшно. Меня окружает только неопределённость. Даже в церкви я не испытываю никакой уверенности, а ведь я хожу туда, чтобы общаться с Господом, получить от него уверенности в себе самой. Я улыбаюсь, но мне страшно жить. Мне страшно жить, но мне страшно и о смерти думать. Я верю в загробный мир, но боюсь смерти – как такое возможно? Скажи мне, почему я боюсь смерти? Здесь так обременительно, так мало радости, так много беспокойства! Всё вокруг обманчиво. Всё приятное перемешано с неприятным, но неприятного больше, поэтому его боишься. Боль сильнее наслаждения, поэтому я думаю о боли, стремлюсь избежать её, но её так много! Боль повсюду – в душе и в теле. Когда я получаю удовольствие, я получаю его только наполовину, ибо слышу всякий раз, как оно приближается к концу. Всякое облегчение после страданий – как долгожданный выходной день после долгой рабочей недели. После облегчения снова навалится тяжесть, обязательно навалится. Я знаю это, страшусь этого… И потому ожидание этой тяжести зачастую гораздо страшнее самой тяжести…

– Я не могу успокоить тебя, – я положил голову ей на плечо, – не могу. Я сам живу, как в аду. Собственно, наш мир и есть настоящий ад. Может, здесь даже ужаснее, чем в преисподней, так как каждый человек здесь выступает в роли дьявола для другого… И столько этих дьяволов вокруг! Все мы терзаем друг друга, обманываем, наши отношения отмечены печатью жестокости и несправедливости…

– Но ведь ты… Разве ты обманываешь меня? – Моника поднялась на локте, волосы упали ей на лицо. – Почему ты говоришь «все», когда ты сам не такой, как все? Я же вижу, что ты по-настоящему искренен со мной.

– Я не обманываю тебя и не намерен обманывать, – я улыбнулся. – Но если я буду говорить тебе только правду, то есть всю правду, то тебе эта правда покажется беспощадной.

– Всю правду? Значит, ты что-то скрываешь от меня?

– Мы все чего-то недоговариваем, но не потому, что скрываем что-то.

– Я догадалась. У тебя есть жена! Так? Ты этого не сказал мне? – взгляд девушки сделался серьёзным. – Но это вовсе не страшно. Подумаешь – жена! Это лишь другая женщина, которая была у тебя до меня. У меня тоже были мужчины… Я буду хорошей женщиной для тебя. Ты будешь доволен…

Я улыбнулся. Как быстро она нашла самое нестрашное из того, что могло испугать её.

– Разве дело в жене, Моника? Я приехал из другой страны по работе, и я не знаю, как часто меня будут присылать сюда. Ты понимаешь это? Через месяц я уеду, затем вернусь. Но однажды я уеду навсегда.

– Я не хочу сейчас думать об этом. Поцелуй меня, вот сюда… и сюда…

***

Перед отлётом в Москву я переговорил в Мадриде со Стариком, дав ему подробный отчёт.

– С этой девицей вы, Юрий Николаевич, конечно, сошлись предельно близко? – спросил резидент, хитро улыбаясь. – Это не для официальных бумаг, а для меня. Я должен знать всё, кроме подробностей ваших сексуальных игр.

Я кивнул, чувствуя себя немного смущённым. Я хорошо помнил его наставления: не вступать в интимные отношения с иностранками без оперативной необходимости. В этот раз я вполне мог прикрыться такой необходимостью, но мне было как-то не по себе от обсуждения этой стороны дела. Всё-таки постель есть постель, хоть зачастую служит многим агентам самым надёжным местом добычи информации.

– Ладно, не прячьте глаза. Работа есть работа. Вы отметили в отчёте, что Моника интересуется историей? – уточнил Старик. – Это информация может быть полезной. Вы сказали, что она мечтает поступить в университет? Так, так… Девушка будет проходить у нас под кличкой Историк. Сколько ей лет? Двадцать? Очень хорошо. Можно, конечно, использовать её в гостиничном сервисе, но стоит ли? Историк, имеющий доступ к архивам, куда полезнее для нас. Можно было бы помочь ей с образованием… Впрочем, это не мне решать… Я пошлю запрос в Центр, – он с удовольствием крякнул, и я понял, что именно возникло у него в голове.

Разведка часто занимается разработкой людей из среды молодёжи, особенно уделяя внимание студентам, опекая их, оказывая финансовую поддержку, проталкивая в нужном направлении и тем самым взращивая нужного для себя агента для будущих работ. Если бы Центр вдруг счёл Монику перспективной с точки зрения разработки, то мы могли бы оказать ей содействие в поступлении в университет, поддерживали бы её. Дальше – работа, рост, положение, влияние…

Я знал множество таких историй, познакомившись с ними в архиве академии, и не видел в них ничего дурного. Но в данном конкретном случае какая-то заноза кольнула меня в сердце. Мне жаль было превращать Монику в послушную игрушку. Впрочем, она, может быть, никогда и не узнает о том, что ею пользуются скрытые силы чужого государства. Мало ли кто из людей чего не знает. Мало ли кто о чём рассказывает своим друзьям, не подозревая, что выкладывает агенту иностранной разведки прекрасный повод для вынашивания серьёзнейших планов.

– Юрий Николаевич, когда явитесь к руководству в Центре, вы им там подробностей о девушке не излагайте. – Старик бросил на меня многозначительный взгляд. – Понимаете меня? У них там некоторые любят умниками себя представить и могут раздуть это в такой пузырь, что их самих кондрашка хватит от страха. Мне тут потом отдуваться, отписываться от глупых вопросов. Я полагаю, что кое о чём всегда можно умолчать… Вы не женаты?

– Жены у меня пока нет.

– Тогда вам вообще наплевать, даже если испанские коллеги поднесут вам однажды памятные фотоснимки.

– Да, – согласился я, – наплевать. Впрочем, если снимки окажутся хорошие, я не откажусь приобрести некоторые из них на память.

– Хорошо, что у вас всё в порядке с чувством юмора.

***

В Москве меня встретила Татьяна. Она приехала в Шереметьево чуть раньше, чем самолёт совершил посадку и с нетерпением ждала моего появления.

– Я так соскучилась! – выпалила она мне в самое ухо, обнимая меня и прижимаясь ко мне всем телом.

– Я тоже, – я внимательно проследил за моими чувствами в ту минуту. Нет, я не лгал. Я очень радовался встрече с Таней. Я очень любил её. И у меня не было ни намёка на угрызение совести касательно моей связи с Моникой. Моника есть Моника. Татьяна есть Татьяна. Это разные сферы, разный уровень, разная глубина чувств. – Я очень соскучился, Танюш, и очень хочу тебя.

– Да я уж чувствую, – засмеялась она. – Твоё орудие уже наготове.

– Если бы не толпа вокруг, я бы занялся с тобой любовью прямо здесь.

– А я бы не занялась. Я принадлежу к числу воспитанных и добродетельных женщин, милый… Ладно, пошли. У тебя вещей больше нет? А где же грязные носки и трусы? Или ты не менял их ни разу в течение целого месяца? – Она шаловливо постучала меня кулачком в грудь. – Грязнуля… Мог бы завести себе какую-нибудь хорошенькую домохозяйку.

– Я жил в гостинице и был там нарасхват. Все горничные были по уши влюблены в меня и почитали за высочайшую честь постирать мои трусы, а носки девушки забирали себе в качестве амулета, мне же покупали взамен новые.

– Хвастун и болтун! Впрочем, я не сомневаюсь, что именно так и было…

На следующий день я поехал в Центр, встретился с моим начальством, а через неделю уже вовсю занимался заботами по устройству аккредитации в Испании. Это ни в коем случае не должно было иметь отношения к разведке. Это должна была быть обычная аккредитация. Стопроцентная. Фундаментальная. Чтобы никаких подозрений.

– Ну, – заговорила как-то вечером Таня, устраиваясь калачиком на диване возле меня, – надолго ли тебя оставляют в Москве? Как продвигаются твои дела? Будет ли у нас время поворковать в нашем семейном гнёздышке?

– Семейном? – я с интересом повернулся к ней. – Неужели ты надумала всё-таки выйти за меня замуж?

– Пока нет. Но разве наш дом не похож на дом, где обитает настоящая семья? Разве я не похожа на настоящую жену?

– Похожа.

– Вот и наслаждайся этой семейностью. Считай себя семейным человеком, когда мы вместе.

– Вот как ты всё поворачиваешь.

– Очень нормально поворачиваю.

– Сразу виден профессиональный психолог.

– А жена разведчика сразу не видна? – засмеялась она.

В ответ я сорвал с её губ продолжительный поцелуй. Освободившись от меня, Таня спросила:

– Что там в твоём журнале?

– Я привёз пять готовых статей. Кое-что ещё у меня лежит в заначке на будущее. Первых впечатлений много, материал сам складывается.

– Это хорошо, – задумчиво проговорила Таня.

Я заметил, что она унеслась мысленно куда-то далеко.

– О чём загрустила? – спросил я.

– О твоих книгах… Получится ли у тебя теперь работать не только над статьями для «Поколения-7» и над служебными отчётами, но и над книгами? – Таня повернулась, и я увидел прямо перед собой её блестящие чёрные глаза. – Юрка, а почему бы тебе не предложить кому-нибудь опубликовать твои книги?

– Какие?

– «Пустырь», «Ведьму»…

– Почему ты думаешь, что кто-то станет печатать их?

– Ты уже известный журналист. Конечно, пока ещё не звезда, но у тебя уже есть имя, даром ты что ли во время учёбы в академии статьи выдавал одну за другой. У тебя есть читатели, даже поклонники, – она хитро прищурилась. – Вот если бы они ещё знали, что ты по совместительству и активно действующий шпион, то оторвали бы твои книги с руками, даже не интересуясь содержанием.

– «Ведьму»? Ты бы ещё «Уснувшее озеро» предложила.

– А почему нет?

– Это всё далёкие какие-то для меня вещи. Давно я их написал. Признаюсь, мне даже немного стыдно предлагать их кому-то. Вот если бы я закончил «Бараний поток»…

– Так заканчивай!

– Времени не хватает, Танюш. Ты ведь сама всё понимаешь.

– Вот ты и сказал своё слово. Ты сам признался.

– В чём?

– В том, что времени не хватает. Ты ответил на мой вопрос, останется ли у тебя время для написания книг… Не останется. Стало быть, ты губишь себя.

– Я этого не говорил, – возмутился я.

– Именно это ты и сказал, Юрочка. А я тебе скажу так: если бы я могла представить, что ты оставишь литературу, то я бы никогда не пришла к тебе.

– Ты шутишь?

– Нет! – Глаза Татьяны опасно сверкнули. – Я не шучу. Ты был интересен мне тем, что не был похож на других. Ты был особенным. И вот ты начинаешь медленно, но верно терять те самые качества, которые меня покорили. Ты был силён…

– Разве теперь я слабый?

– Нет, не слабый. Но ты был силён своим творческим духом, а не воинским.

– Чем тебя не устраивает воинский дух? Настоящий самурай обязан уметь сочинять стихи и владеть изысканной каллиграфией.

– Юрик, не спорь. Ты же прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Меня не интересуют ни японские четверостишья, ни красиво написанные тушью иероглифы. Ты был для меня дверью, через которую я могла входить в неведомый мне мир. Я была счастлива тем, что у меня была такая возможность. Понимаешь? Ни у кого не было такой возможности, только у меня! И этот мир был бесконечен, непредсказуем. Ты всё время что-то делал, что-то выдумывал, о чём-то рассказывал, куда-то увлекал. Я видела зачастую самые банальные вещи со столь неожиданного ракурса, что у меня захватывало дух. И этот ракурс был результатом твоего воображения. Но вот уже четыре года, как ты почти ничего не пишешь.

– Это неправда!

– Правда, милый мой человечек, правда. То, что ты делаешь – я имею в виду литературу, а не твою проклятую разведку – это даже не черновики.

Я задумался. Если быть честным перед собой, то я, конечно, за три года учёбы в академии почти ни над одной из моих книг не работал. Год, прошедший после окончания, тоже не принёс литературных результатов. Я опубликовал множество материалов в журнале, но эти материалы не имели ничего общего с тем, что я писал прежде, в них не было выхода в иные пространства, у них была иная задача.

– Ты полагаешь, что я растерял себя? – спросил я.

– Не знаю, Юрочка. Но мне очень не хватает того, что ты делал раньше… чем ты был раньше. И с каждым месяцем мне не хватает этого всё больше.

– Но…

– Не переубеждай меня. Я знаю, что подсказывает мне сердце, – Татьяна взмахнула руками. – И я уверена, что твоё сердце шепчет тебе то же самое. Просто ты не слушаешь себя. Тебя задавила служба… Помнишь, как Борис Леонидович сказал тебе однажды, что разведка не терпит людей особенных? Так вот ты постепенно теряешь особенность. Ты становишься обычным. А ведь ты только начал идти по дороге твоей шпионской карьеры. Ты только начал…

– Потерпи.

– Долго ли? Ты только начал этот путь… На тебя ещё не обрушилась вся тяжесть твоей работы. Представь, сколько изменений произойдёт с тобой в ближайшие год-два… Ты ведь станешь совсем другим… И что тогда? Ты превратишься в чужого человека.

– Чего ты хочешь? – Я поднялся с дивана, чувствуя накатившее на меня раздражение и не зная, как с ним справиться. Таня была права. Спор не имел смысла. – Чего ты хочешь?

– Я уже сказала: отдай книги в издательство.

– В какое? У меня нет времени искать издателя, не могу заниматься этим.

– Я сама займусь! Дай мне доверенность. Напиши мне бумагу, что я – твой агент.

– Агент? – Юрий вздрогнул.

– Книжный агент… Боже мой, ты совершенно свихнулся на своей службе… Я ведь о книгах говорю. Я займусь твоими книгами. Ты только согласись.

– Зачем тебе это?

– Это подхлестнёт тебя к работе. К литературной работе. И тогда ты вернёшься в свой мир, я точно знаю это… Пусть ты даже останешься разведчиком. Просто ты будешь не таким разведчиком, как все… Поверь мне. Я знаю, что говорю.

– Я верю тебе, малыш, верю.