Приказав Фоке откровенно рассказывать обо всем случившемся, но умалчивать о двух вещах, о своей хитрости и о том, что некоторые из ехавших на триере остались живы, Дионисий, с мрачным выражением лица, пришел к Каллирое. Затем он созвал крестьян и принялся их расспрашивать, дабы жена, узнав о происшедшем, тем сильнее отчаялась в надеждах своих относительно Херея. Собранные крестьяне сообщили то, что все они знали: позавчера ночью откуда-то набежали на берег персидские разбойники и подожгли греческую триеру, бросившую накануне якорь около мыса. «А наутро,— так добавляли крестьяне, — мы заметили в воде следы крови и увидели мертвецов, качавшихся на волнах». Каллироя, услышав это, разорвала на себе одежды и, нанося удары себе и по глазам, и по щекам, взбежала наверх, в ту самую комнату, в которую в первый раз она вошла тогда, когда была продана. Дионисий дал Каллирое в ее переживаниях волю, остерегаясь своим несвоевременным к ней приходом оказаться грубым. Он велел удалиться от нее всем и оставаться при ней лишь одной Плангоне, на всякий случай, чтобы чего-нибудь не сделала она над собой ужасного. И Каллироя, воспользовавшись окружившей ее тишиной, села на пол, посыпала голову пылью и, растрепав себе волосы, так начала причитать:

— Мечтала я или раньше тебя умереть, Херей, или же умереть с тобой одновременно, а теперь приходится все же умирать мне после тебя. И какая же еще остается у меня в жизни моей надежда? До сих пор в несчастиях своих я думала: увижу я, наконец, Херея и расскажу ему, сколько из-за него я выстрадала. И от этого стану я для него еще дороже. Какой радостью преисполнится он, увидев своего сына! Все оказалось напрасным, и ребенок сделался теперь лишним: прибавилось только ко всем остальным моим бедствиям еще и его сиротство. Афродита, обидчица! Увидела ты Херея одна: был он тут, а ты мне его не показала! Разбойникам в руки отдала ты прекрасное его тело. Приплывшего сюда из-за тебя по морю ты его не пожалела. Кто же станет молиться тебе, такой богине, которая убила своего же молитвенника? В страшную ночь не заступилась ты за красивого юношу, видя, как его, влюбленного, на твоих глазах убивают! Отняла ты от меня моего сверстника, земляка моего, моего возлюбленного, моего жениха. Отдай же мне хоть мертвое его тело! Считаю, что оба мы с ним родились на свет несчастнейшими людьми. А в чем провинилась триера? За что ее сожгли варвары, ее, не завладели которой даже и афиняне? Родители наши сидят теперь на берегу моря, ожидая нашего возвращения, и какой бы ни показался вдали корабль, говорят друг другу: «Вот плывет Херей и везет с собой Каллирою». Готовят нам наше брачное ложе и украшают нам спальню, нам, у которых нет даже и могилы! Гнусное море! В Милет привело ты Херея на смерть, а меня на продажу.