Когда Дионисий взбежал наверх, то первым его движением было броситься к ногам Каллирои. Однако он овладел собой, сел и сказал ей спокойным голосом:

— Я пришел поблагодарить тебя, женщина, за свое спасение. Насиловать твоей воли я не собирался, но, получив от тебя отказ, я решил умереть: ты мне вернула жизнь. Впрочем, чувствуя к тебе величайшую благодарность, я тем не менее обращаюсь к тебе с упреком: ты не поверила мне, что я возьму тебя в жены, согласно законам Греции, для деторождения. Ведь не будь я в тебя влюблен, не стал бы мечтать я о подобном браке. Но ты заподозрила меня, по-видимому, в безумии, вообразив, будто я свободную сочту за рабыню, а внука Гермократа не признаю достойным быть моим сыном. Ты говоришь: «подумай». Я уже обдумал. И тебе ли бояться моих друзей, тебе, кто мне дороже всего на свете? Да и кто же посмеет сказать, что будет недостоин меня родившийся у меня сын, дед которого выше еще, чем его отец?

Со слезами в голосе Дионисий приблизился к Каллирое, и, покраснев, Каллироя тихо его поцеловала.

— Тебе, Дионисий, я верю, — сказала она, — но я не верю своей судьбе. Ведь из-за нее потеряла уже я однажды немалое счастье и боюсь, что она со мною все еще не примирилась. Поэтому, хоть ты и честен и справедлив, призови богов в свидетели, не ради себя, а ради граждан и родственников, дабы уже никто, зная, что ты поклялся, не смог выступить против меня потом с каким-нибудь особо жестоким советом. Одинокая женщина, а к тому же еще и чужеземка, мало что значит.

— Какими же богами, хочешь ты, чтобы я поклялся? — спросил Дионисий.— Ибо, будь это только возможно, я был бы готов подняться на небо и клятву принести там, рукой прикоснувшись к самому Зевсу!

— Поклянись мне,— ответила Каллироя,— морем, доставившим меня к тебе, Афродитой, показавшей меня тебе, и Эротом, который тебе просватал меня.

Так и порешили, и быстро решение приведено было в исполнение.

Любовь спешила, не позволяя откладывать свадьбы. Управлять силой страсти трудно, но, человек воспитанный, Дионисий, хотя и находился во власти той бури, в которой тонула его душа, из пучины его заливавших чувств все же пытался выплыть. Именно тогда обуздал он себя следующими соображениями. «Я затеваю, — так говорил он себе, — жениться на Каллирое в уединении, как на какой-то и в самом деле невольнице. Но не столь же неблагодарный я человек, чтобы не отпраздновать мне своей с ней свадьбы. Как раз тут-то мне прежде всего и следует выказать ей свое уважение. Это же страхует меня и на будущее. Нет ничего ведь быстрее Молвы. По воздуху несется она беспрепятственно любыми дорогами, и ничто необычное не может благодаря ей быть скрытым. Уже бежит она, неся в Сицилию новую повесть: "Каллироя жива, выкрадена грабителями, проникшими к ней в могилу, и в Милете продана в рабство". Приплывут сиракузские триеры, а на них Гермократ, который потребует себе дочь обратно. Что я скажу ему? "Продал ее мне Ферон". Куда же Ферон девался?! И даже, если мне и поверят, то как-никак, а я все же действительно "укрыватель разбойника". Готовь судебную речь, Дионисий! Быть может, придется тебе ее произносить перед Великим Царем. Всего надежнее для меня тогда будет заявить: "Услышал я, не помню уж как, о приезде свободной женщины, и на ней, самостоятельно выходившей за меня замуж, я в городе законными образом открыто женился". Таким способом легче будет мне убедить также и тестя в том, что достоин я состоять с ней в браке. Терпеливо, душа, снеси небольшую оттяжку назначаемого срока свадьбы, чтобы тем дольше потом вкушать прочную радость. На суде положение мое окажется крепче, если я опираться буду не на права хозяина, а на права супруга».

Так и решил он и, позвав Леону, сказал:

— Отправляйся в город готовить пышную свадьбу. Пусть сушей гонят стада, а морем везут вино и съестные припасы: я намерен угостить всенародно город.

Подробно распорядившись всем, Дионисий уехал сам на следующий день в экипаже, Каллирою же, которую ему не хотелось еще показывать народу, он приказал подвезти под вечер по морю на баркасе к самому дому, который стоял на берегу залива, носившего название «Знатный». Заботу о Каллирое он поручил Плангоне.

И вот, прежде чем покинуть деревню, Каллироя помолилась сперва Афродите. Войдя в ее храм, после того как она всех удалила оттуда, так сказала она богине:

— Афродита, владычица, справедливо ли будет мне упрекать тебя или должна я тебя благодарить? Девушкой ты соединила меня с Хереем, а теперь отводишь меня после него к другому. Не уговорили бы меня поклясться тобою и твоим сыном, не предай меня мой младенец! (Каллироя указала на свой живот.) И не за себя молю я тебя, — так продолжала она,— а за него: сохрани в тайне хитрость мою, и так как нет при нем истинного его отца, то пускай принимают его за ребенка от Дионисия. Когда вырастет он, то и того найдет он тогда.

При виде ее, пока шла она от святыни к морю, страх охватил матросов: казалось им, будто то шествует к ним сама Афродита, собирающаяся сесть к ним в лодку, и все они как один бросились перед нею ниц.

Быстрее всякого слова судно, благодаря усердию его гребцов, достигло залива. А на следующий день с утра все горожане одели венки: каждый приносил жертву не только в храме, но и перед собственным домом. Возникали басни о том, кто такая невеста, причем простой народ, ввиду красоты этой женщины и окружавшей ее таинственности, верил, что это дышла из моря нереида или что это ожила одна из принадлежавших Дионисию статуй. Так болтали между собой матросы. Одно было у всех стремление: узреть Каллирою. Толпой собрался народ у храма Согласия, где, по заведенному искони обычаю, женихи получали своих невест. Впервые после своего погребения нарядилась тогда Каллироя. Решившись на брак, она в красоте своей полагала теперь и отечество свое и свою родню. Когда же оделась она в длинное милетское платье, а на голову свою возложила венец невесты и обернулась лицом к народу, то все в один голос воскликнули: «Афродита выходит замуж!». Подстилали под ноги ей пурпуровые одежды, розами забрасывали ее и фиалками и разливали кругом нее благовония. Вплоть до стариков и детей никого, даже и в гаванях, не оставалось дома, и народ теснился, карабкаясь под самые крыши. Но и в этот день все то же завистливое божество опять проявило свой гнев: о том, как именно оно его проявило, скажу я немного позже, сперва же мне хочется сообщить о событиях, какие в это самое время произошли в Сиракузах.