Тесно жмущиеся друг к другу домики взбирались вверх по склону холма по обеим сторонам дороги. Все они были совсем крохотные — с одной-двумя комнатками в верхнем этаже, — но тем не менее сложенные из солидного прочного камня, спасающего их обитателей от пронизывающих восточных ветров. При каждом домике имелся палисадник — всегда выше здания, так что его вполне можно было бы засевать из окон второго этажа.

По противоположному склону лепились весьма причудливые строения. Они были кое-как сварганены из кирпича и располагались окно в окно, ровными солдатскими рядами. Из их окон не было видно ничего, кроме болот, гниющих под облачным небом, — болота простирались окрест, насколько хватало глаз. За гребнем холма виднелся конек крыши бакалейной лавки.

На гребне холма, где помещался последний каменный дом, находилась почти плоская площадка. Пройдя мимо лавки бакалейщика, Буш обернулся и посмотрел вниз. Весь поселок был виден отсюда как на ладони.

«Какое странное поселение», — то и дело повторял про себя Буш.

Он стоял и наблюдал. Масса дождевой воды обрушивалась на поселок, но на самого Буша, естественно, не падало ни капли. Между ним и этим неизвестным ему островком человеческой истории не существовало никакой связи, кроме хрупкого мостика эмоций. Он чувствовал, что над жителями этого поселка что-то тяготеет — как и над ним самим. Здесь он не мог заметить ни одной бесплотной тени из будущего, ни одного призрачного строения. Видимо, стремление вырваться из цепких лап нового режима забросило его в необычайно поздний (для Странников) период человеческой истории — ведь попасть сюда оказалось не так уж и трудно!

Стена дождя понемногу начала редеть, но контуры окружающих предметов все же не сделались четче — на поселок опускалось плотное покрывало сумерек. В домах здесь и там зажигались огни. Но впереди, у подножия холма, громоздилась бесформенная тень, вокруг которой не было ни единой живой души, ни малейшего проблеска света. Буш направился прямо туда.

Чуть ниже по склону пристроилось несколько домов посолиднее и побольше, а также лавки и церковь. Неподалеку обнаружилась даже железнодорожная станция какой-то древней конструкции — Буш впервые видел такую не в кино. А угрюмо маячившее в отдалении бесформенное нечто распалось на несколько отдельных строений. И надо всеми ними в сгущающемся мраке очертилось громадное неподвижное колесо, венчавшее собой деревянную башню.

Где-то неподалеку наверняка вели от станции в никуда невидимые рельсы. В одном из станционных бараков мигал неверный огонек; но остальная часть поселка тонула в угольно-черной темноте.

Похоже, вся жизнь странного поселения в этот час сконцентрировалась внутри и в окрестностях пивной. Она помещалась вверх по склону от церкви, и ее истоптанный множеством ног порог был на одном примерно уровне с желобом церковной крыши. Скромная дощечка над крыльцом оповещала: «Молот и Наковальня (Эми)». Видимо, таверна, как крепкий коренной зуб, настолько прочно вросла в свой клочок земли, что грозила пережить не одно поколение ее завсегдатаев — жителей поселка. По крайней мере, Буш не смог пройти сквозь ее стены и должен был, как примерный любитель пива, сунуться через дверь.

В общем зале было сумеречно из-за плотной завесы сигаретного дыма. Мужчины сидели за столами и на скамьях; почти все курили, зато пили на удивление мало. Одеты местные были неброско и однотипно — в наглухо застегнутые темных тонов плащи и кепки. Даже лицами они были как будто похожи; нет, скорее похожи одинаковым выражением физиономий. Тоска и безысходность — вот что читалась на них.

Один из немногих, что потягивали из кружек, сидел один-одинешенек в углу за отдельным столиком. С ним здоровались и прощались входившие и выходившие, но к нему никто не подсаживался. Одежда этого человека не отличалась от бедных одеяний остальных — однако в лице его было чуть побольше оживления. Именно поэтому Буш сразу обратил на него внимание… А потом им вдруг овладела странная, неизвестно откуда явившаяся уверенность: этот человек носил его, Буша, фамилию.

Одиночка осушил свой стакан, встал, обвел глазами зал, будто разыскивая что-то. Но отвлечься здесь было не на что и не на кого. Тогда он поставил стакан на стойку и бросил в публику обращенное ко всем разом пожелание доброй ночи. Наверное, ему ответили тем же, хотя ни звука не проникло в изолированный мирок Буша.

Он последовал за своим однофамильцем. Ссутулившись, вобрав голову в плечи, тот побрел по продуваемому ветром склону вверх.

Дойдя до бакалейной лавки на вершине, человек обогнул ее и постучался в дверь черного хода. Конечно, он не мог заметить в саду палатку, которую Буш по странному наитию установил именно здесь. Дверь открыли, выбросив во тьму световую дорожку. По этой тонкой линии человек вошел в дом, а Буш скользнул внутрь за его спиной.

Почему-то только сейчас он припомнил вывеску на фасаде: «Эми Буш, Бакалея и проч». Он решил пока не ломать голову над тем, почему именно сюда его доставили непредсказуемые волны сознания — в надежде, что все разрешится в скором времени само собой. Но мысль о том, что эти Буши, возможно, его дальние предки, немало его весьма.

Комната, в которой он оказался, была до невозможности тесной. Трое ребятишек разного возраста челноками носились туда-сюда и явно громко вопили, хотя Буш, конечно, не слышал ни звука. Самый младший — кожа да кости — был совсем раздет и оставлял за собой дорожки воды и мыльной пены. По-видимому, он спасался от старшей сестры, которая тщетно пыталась его изловить и вернуть в большое корыто. Снуя таким образом по комнате, малыш то и дело натыкался на грузную женщину в тапочках (она стирала в другом корыте), а иногда на древнюю старуху, тихо дремавшую в уголке с клетчатым пледом на коленях.

Человек, за которым сюда вошел Буш, изобразил на физиономии праведное возмущение и, видимо, принялся метать громы и молнии, потому что в комнате немедленно воцарился полный порядок. Младший мальчик с мученическим видом вернулся к сестре и был тут же водворен в корыто. Его старшие братья в изнеможении повалились на деревянные ящики у стены, составленные в ряд и служившие скамьей, и притихли. Грузная женщина распрямилась, продемонстрировав мужу прозрачную, как решето, заплатанную рубашку, которую стирала, — очевидно, с соответствующими комментариями. И Буш заметил, что женщина на сносях.

Возраст старшей дочери на глаз определить было трудно; должно быть, лет пятнадцать-девятнадцать. Она была миловидна, хотя зубы подвели; ее внешность и манеры напоминали акварельный пейзаж, где тона искусственно приглушены. Все это наводило на тягостную мысль, что не такое уж бесконечное количество лет отделяло ее от клевавшей носом в углу сморщенной старухи. Тем не менее на ее лице играла улыбка, пока она купала братца, заботливо вытирала и обряжала его, а затем (с помощью отца) повела всю веселую троицу наверх, в спальню.

Бушу еще никогда не приходилось видеть спальни беднее этой. Младший из мальчиков спал на одной кровати с родителями; рядом на матрацах ютились оба его старших брата. И это еще была самая просторная из двух спален; в комнатке поменьше едва умещалась единственная кровать, где вместе с бабушкой спала старшая дочь.

Отец выплеснул воду из ванны-корыта в сад. Когда дочь вернулась, уложив братишек, он ласково усадил ее себе на колени, пока жена собирала на стол. Девочка с улыбкой обвила руками шею отца и прижалась щекой к его щеке.

Вот так семейство однофамильцев Буша коротало свои дни.

За последующие несколько недель Буш успел досконально изучить их характеры и привычки, узнать их имена. Мать семейства и хозяйка бакалейной лавки называлась Эми Буш, что явствовало и из вывески. Когда пожилой леди случилось как-то раз пойти на почту, Буш, глядя в ее пенсионную книжку, прочел и ее имя: «Алиса Буш, вдова». Однажды призрачный глава семейства стоял в очереди за пособием; Буш заглянул через его плечо в персональную карточку — и так познакомился с ним. Полустертые буквы на карточке гласили: «Герберт Уильям Буш». Старшую девочку звали Джоан, ее непоседливых братьев — Дерек и Томми. Как звали младшего, Буш так и не узнал.

Поселок, как он вскоре выяснил, назывался Всхолмьем. На обрывке газеты, который мотал по улице ветер, значилась дата «Март, 1930». Итак, от его собственного времени Буша отделяло сейчас всего каких-то сто шестьдесят два года. Здесь, понятно, не имело смысла искать Силверстона; но и агенты Глисона не смогли бы добраться до Буша, вздумай пуститься по его следу. Здесь он чувствовал себя безопаснее, чем где-либо; только мысль о таинственной силе, доставившей его сюда, все еще не давала ему покоя. Буш никак не мог подчинить себе ту часть мозга, которая выбирала направление его Странствий. Функции ее, похоже, очень напоминали миграционный инстинкт у птиц.

Однако не его тайная миссия и не его безопасность властвовали в мыслях Буша. О чем бы он ни думал, какую бы сцену ни наблюдал, память неизменно возвращала его в глухую комнатку-камеру с кровавыми пятнами на полу и стенах, где он, повинуясь некоему животному инстинкту, ударил Лэнни клюшкой для гольфа. Та комната не шла у него из головы, превратившись постепенно в навязчивый кошмар. Ему припоминался сверкавший в упоении взгляд Стенхоупа и одновременно — мимолетная молния презрения в глазах Хауэса в тот момент, когда он покидал камеру пыток. Буш и сам понимал, как деградировал (спасибо сержанту!), и процесс этот даже сейчас всего лишь замедлился, но не прекратился. Впервые в жизни он начал мыслить теологическими категориями и пришел к выводу, что совершил тяжкий грех, а сюда, во Всхолмье, явился в порядке искупления, как в добровольное изгнание.

Все эти мысли камнем висели у него на шее, но он удивительно, не делал ни единой попытки избавиться от груза. Совершенное было худшим из его проступков. Буш начал уже склоняться к мысли: а не правильнее ли было бы, если бы нынешнее изгнание оказалось высшей и крайней точкой его жизни? Тогда тот далекий день, проведенный в саду взаперти, оказался бы неким упреждающим наказанием за совершенный в будущем проступок. Стоило представить, что жизнь его вдруг потекла в обратном направлении, и все тут же логически вставало на свои места! В призрачной палатке, разбитой в саду тысяча девятьсот тридцатого года он иногда пытался плакать, чтобы выплеснуть тяготящее его душу… Но потом ему казалась лицемерной подобная слабость в человеке, который мог с наслаждением ударить того, кто не мог защититься, — и глаза его стекленели, слезы высыхали.

И вновь перед ним одна за другой проходили сцены из жизни селян.

Буш не сразу понял, чем зарабатывают на хлеб местные жители; он выяснил это, только разглядев при дневном свете скопище угрюмых строений по ту сторону железной дороги. С трудом ему удалось убедить себя, что это угольная шахта. В его «настоящем» такие шахты еще кое-где существовали, но выглядели они куда пристойнее.

Сразу за шахтой начиналась тропинка. В один из весенних дней Буш потащился по ней вслед за Джоан. С ней шел юноша, такой же, как она, — без кровинки в лице. Скоро они оставили позади мертвую громаду шахты (там не было видно ни души). Кончилась унылая болотистая равнина, тропинка вывела парочку к реке. Декорации на сцене внезапно сменились: вокруг возникли деревья в бледно-зеленом наряде проклевывавшейся листвы. Показался и горбатый мостик — опора, как будто специально подведенная под перекинутую через реку тропинку. Здесь Джоан словно нехотя позволила молодому человеку поцеловать себя. В их глазах светились любовь и надежда; но потом, внезапно смутившись, влюбленные быстро пошли вперед. Они оживленно беседовали о чем-то, но Буш их не слышал. Он даже радовался, что не может слышать этого разговора. Его и так уже снедала черная зависть, как при виде шедевров Борроу. Почему другим дано, а мне — нет?

Дорожка пошла вдоль кирпичной стены. Молодые люди задержались здесь ненадолго, а потом, все так же не сводя друг с друга сияющих взоров, повернули назад, к поселку. Буш не пошел за ними: его давно уже покинула юношеская уверенность в будущем.

Заглянув за каменную ограду, он обнаружил опрятный дом, утопавший в мареве одевающегося зеленью сада. Без всяких затруднений проникнув в сад сквозь стену, Буш обошел усадьбу кругом — и заключил, что это крупнейшее поместье в округе, его хозяева, несомненно, и владеют местной шахтой. Это никак не укладывалось у Буша в голове: в истории он разбирался слабо и никак не мог убедить себя, что кто-то может владеть углем — продуктом, принадлежащим только земным недрам, но уж никак не отдельному индивидууму.

А тем временем дни продолжали незаметно лететь. Целиком погруженный в себя, Буш очень поздно понял, что весь район парализован затянувшейся забастовкой. Парализованным казалось все, что хоть как-то могло двигаться. Хотя жизнь вроде бы и шла своим чередом: мягчали дующие с болот ветры, животик Эми Буш оттопыривался все больше, но все дела мужчин теперь сводились к длинному ничегонеделанию. Бушу уже казалось, что он усвоил цель своего пребывания здесь: ему предстояло научиться сочувствию и состраданию.

Он по-прежнему жил в саду за бакалейной лавкой, по-спартански растягивая свой запас пищевых концентратов. Тем временем огородные посадки бодро потянулись вверх — им нисколько не мешала неосязаемая палатка.

Место для лавки было выбрано лучше некуда: ее покупателями были все обитатели каменных построек на склоне, ленившиеся лишний раз топать вверх и вниз по холму к магазину у таверны. Однако сейчас вообще покупали мало: деньги у завсегдатаев кончались, а конца забастовке пока не маячило даже в отдалении. Эми Буш уже не могла и дальше продавать в кредит: поставщики требовали платы за товары.

Буш понял наконец, что Герберт в прежние, лучшие, времена работал на шахте, а лавка была суверенным хозяйством Эми. В первые дни пребывания Буша во Всхолмье Герберт с удовольствием торчал в лавке дни напролет, помогая жене и коротая дни вынужденного безделья в разговорах с покупателями. Но шли недели, покупатели становились все более замкнутыми и угрюмыми, или открыто досадовали, что ничего не продается в кредит. А Герберт улыбался все реже и реже и вскоре исчез из лавчонки. Теперь он то и дело приглашал дочь сопровождать его в долгих прогулках по болотам. Буш частенько смотрел им вслед, пока две темных фигуры брели к горизонту на фоне яркого весеннего неба. Но Джоан эти прогулки не доставляли удовольствия, и вскоре она от них отказалась. Герберт тогда перестал бродить по округе и торчал день-деньской на улице в группе других опускающихся все ниже, небритых и раздраженных мужчин.

Однажды поутру огромная толпа собралась у церкви, и владелец шахты, стоя на возвышении, толкнул бурную речь. Буш мог только догадываться о ее содержании, но шахтеры явно не согласились приступить к работе.

Буш был искусственно отстранен от всего окружающего. Но эмоции его постепенно подстраивались на волну этих людей, и он открыл одно крупное преимущество своего нынешнего состояния перед своим «настоящим»: там он мог быть в центре событий и влиять на их ход, зато чувствовал себя эмоционально изолированным от происходящего. Здесь все происходило наоборот.

У Эми уже почти подошел срок рожать. Все свое время она теперь проводила в лавке, постепенно приходившей в такое же запустение, как весь поселок. Она совсем забросила семью; за детьми смотрела одна Джоан. На мужа она тоже перестала обращать внимание, а тот, в свою очередь, все реже появлялся у родного очага. Герберт всегда возвращался только к вечеру, чтобы застать дома дочь. Краски весны цвели теперь на ее щеках, хотя работать приходилось вдвое больше прежнего, — скорее всего, цветущий вид был заслугой ее кавалера. С тех пор, как жена наглухо затворилась в себе, Герберт все больше нуждался во внимании дочери. Он даже иногда помогал ей купать ребятишек и сам готовил на завтрак чай с бутербродами. Эми всегда ложилась рано, а Герберт, обняв дочь за талию, увлекал ее по каким-то делам в лавку. А иногда, разом бросив все дела, просто подолгу сидел, держа ее за руку и не сводя с нее глаз. Однажды в подобный момент Джоан что-то горячо возразила и попыталась вскочить и уйти. Герберт тоже вскочил, поймал ее и поцеловал — как будто для того, чтобы успокоить. Но только он попробовал ее обнять, как она рванулась прочь с ужасом в глазах и опрометью бросилась наверх. А Герберт еще очень долго стоял на том же месте, в беспомощном страхе обводя глазами комнату.

Буш уже испугался было, что тезка каким-то непостижимым образом сумел его заметить. Но нет, Герберта испугало что-то другое, и это что-то глубоко залегло в нем.

А сыновья его между тем росли, как полевая трава, весь день околачиваясь на улице с такими же оборванными и заброшенными детьми. Эми разве что не ночевала в магазинчике, частенько обращаясь к мужу так, словно они незнакомы. Нездоровый интерес Герберта к дочери напомнил Бушу чье-то давнее высказывание о кровосмешении: что табу, издревле наложенное на древнего человека, и дало толчок его изоляции от себе подобных и побудило к развитию индивидуального сознания; что, как известно, и породило цивилизацию. Если бы эндогамия, вопреки истории, сохранилась к тысяча девятьсот тридцатому году, Эми и Герберт могли бы быть двоюродными, если не родными, братом и сестрой; тогда, прожив вместе столько лет, они не были бы сейчас чужими друг другу.

Одна из причин семейной драмы Бушей всплыла на поверхность в один прекрасный день, когда призрачный Буш прогуливался с раннего утра по поселку. Он уже знал всех жителей в лицо, и ему доставляло удовольствие наблюдать за ними.

Вернувшись к полудню к бакалейной лавке, он заметил во дворе фургон, обычно подвозивший сюда товары. Буш вошел через парадную дверь в лавку и обнаружил ее пустой. Тогда он зашел с черного хода (теперь, сжившись с этой эпохой, Буш уже не проходил сквозь объекты, кроме исключительных случаев).

Эми и Герберт нашлись в общей комнате в компании незнакомца — толстяка в строгом внушительном костюме. Он как раз поднимался из-за стола, засовывая во внутренний карман сложенный лист бумаги. Буш заметил натянутую улыбку гостя и то, что Эми спрятала лицо в ладонях, а плечи ее сотрясаются от рыданий. Герберт, явно потрясенный, замер рядом, беспомощно вцепившись в край стола.

Другой лист бумаги — наверное, копия документа — все еще лежал на столе. Бушу удалось взглянуть на него, прежде чем Эми его убрала. Из нескольких быстро прочитанных строк он заключил, что Эми вынуждена была продать магазинчик более крупной фирме. В подобной ситуации в этом виделся единственно разумный выход. Буш еще раз взглянул на Эми — и ее потрясение и скорбь тут же передались ему.

Толстяк отыскал выход без провожатых. Эми стала вытирать рукавом слезы, а Герберт растерянно зашагал по комнате.

Наконец Эми овладела собой, встала и бросила что-то резкое мужу, на что он ответил так же эмоционально. Мгновенно вспыхнула перепалка, переросшая в бурную ссору — наверное, самую страшную за всю их совместную жизнь. По тому, что Эми в пылу ссоры часто указывала вниз, Буш понял: речь идет о шахте — косвенной виновнице беды.

Скандал вскоре перерос в потасовку. Эми схватила со стола увесистый фолиант и швырнула им в Герберта, задев подбородок. А он, как раненый зверь, ринулся на нее и схватил за горло. Буш, сам не сознавая, что делает, налетел на них, размахивая руками, проскочил сквозь сцепившихся людей и с разбегу ударился головой о камин. Герберт в пылу борьбы швырнул Эми на пол и выбежал, саданув дверью.

Буш прислонился к камину, на который только что налетел. Камин был полупрозрачным и едва ощущался сквозь энтропический барьер, как и все местные вещи; однако приложился Буш довольно сильно. Голова гудела, но он был почти счастлив оттого, что инстинкт толкнул его на помощь женщине. Он приоткрыл глаза и увидел, что у Эми начались родовые схватки.

Забыв про собственные неприятности, Буш вылетел на улицу. Было два часа пополудни, весь народ сидел либо по домам, либо в баре. Дети Бушей тоже куда-то исчезли; и Герберта нигде не было видно. Только тут Буш осознал, что все равно не сможет привлечь ничьего внимания, не сможет позвать на помощь. Ему изначально была отведена роль стороннего наблюдателя.

Дерек и Томми отыскались у железной дороги: они забавлялись со старой дрезиной в компании двух других сорванцов. Бабушка болтала на кухне у соседей.

Джоан он нашел только час спустя. Она сидела наверху в маленькой спальне, беседуя с подругами. Такая кроткая, бесцветная, — как далека она была от мысли, что мать в этот момент мучается тут же, в этом доме. Девушки безостановочно говорили, их бледные губы мерно шевелились. Изредка они улыбались или хмурились, иногда оживляли речь скупым жестом. Но о чем же они могли столько говорить? Буш знал жизнь Джоан вдоль и поперек, он даже подглядывал за ней в ванной и в спальне, был свидетелем ее первого поцелуя. Ей было не о чем, совершенно не о чем рассказывать — не было в ее жизни ничего, достойного пересказа. Так к чему же весь этот треп?..

Вопрос, если вдуматься, был актуален для всего человечества на протяжении всей истории цивилизации. Но Бушу казалось, что сам он задает его себе слишком часто, в то время как остальные — гораздо реже. Его память воскресила один солнечный день на заре его собственной жизни… да, тогда ему было не больше четырех. Отец устроил для него маленькую песочницу. Буш-младший построил там из песка большую крепость с тоннелем, окруженную рвом. Он наполнил ров водой из игрушечного ведерка (красного с желтой? — да, кажется, с желтой ручкой). Тут ему под руку попался черный жук-рогач. Мальчик посадил его в игрушечную лодку с парусом. Легкий толчок — и лодку понесло течением в темный тоннель, а жук выглядел капитаном до кончиков своих зазубренных рогов. Вот и вопрос, на который не было ответа ни тогда, ни сейчас: кем был на самом деле жук? А малыш? Кто распределил среди них эти роли?

И это выражение «на самом деле»: что оно — свидетельство существования чего-то, управляющего сознанием извне? Может быть, даже одно из проявлений Бога? Бог — всепоглощающее чуждое нечто из иного мира, вобравшее в себя всех жуков, червей, кошек, малышей и все остальное, чтобы в своем эгоистическом стремлении испытать жизнь во всех ее формах? Это было более-менее традиционным объяснением таинства жизни в его время. Имелись свои объяснения и у ученых, и у атеистов, и у сотен других категорий мыслящих существ. И похоже, среди них не было ни одного верного.

На секунду все уплыло в никуда перед мысленным взором Буша. Ему показалось, что он наконец-то нащупал ключ к потайной двери. Такие ощущения посещали его и раньше, но сейчас он подошел к истине ближе, чем когда-либо…

Он покинул беседовавших подруг, так ничего от них не добившись. А за порогом дома все залил свет совсем уже летнего солнца.

В некоторых палисадах соседних домиков хозяева пытались подготовить грядки для посадок, но тяжелая почва всячески этому сопротивлялась. Буш поднялся на самый гребень холма, осмотрелся — и увидел Герберта Буша.

Герберт брел по склону наверх, к дому. Буш сразу понял, что глава семьи смертельно пьян. Он ринулся к нему, побежал с ним рядом, то и дело забегая вперед — но оставался для тезки всего лишь тенью, сгустком воздуха. Герберт к тому же в тот момент вряд ли был бы способен заметить даже нечто более материальное. Его лицо пылало, как раскаленный горн в кузне; видимо, последние часы он пьянствовал в таверне с дружками. По его несвязному бормотанию Буш понял, что тот намеревался наподдать жене еще, «чтоб неповадно было так себя вести». Через минуту Герберт рванул дверь лавки — и увидел Эми на полу.

Герберт захлопнул за собой дверь, Буш остался снаружи. Теперь он мог только подглядывать за происходившим через окно — изгнанный, беспомощный и потерянный.

Эми не шевелилась. Ее мертвый ребенок лежал тут же — он так и не успел полностью появиться на свет. Герберт всплеснул руками и бросился на пол рядом.

— Нет! — вскрикнул Буш, но услышал этот вскрик только он сам. Он отодвинулся от окна и прижался гудевшей головой к полуосязаемой стене. Нет, она не могла умереть! Ведь никто не сдается смерти так легко. Умирают от голода, от злокачественной опухоли, от упавшего на голову кирпича… да мало ли еще как. Да, умереть не так уж сложно. Но она — она не была рождена для такого ужасного конца! Мечты ее юности… замужество… да что там — всего несколько недель назад она казалась, несмотря ни на что, счастливой… Но теперь все потеряло всякий смысл.

Буш в ужасе отпрянул: лицо Герберта появилось в окошке, тяжелый взгляд пронизал соглядатая насквозь. Лицо это, за минуту перед тем ярко-красное, теперь казалось пепельно-серым; изменились даже его черты. Буш понял, что Герберт не видел и не мог видеть его. Он не видел вообще ничего, кроме хаоса собственной рухнувшей жизни. Рука его потянулась к полке над умывальником, кулак сжал большую обоюдоострую бритву.

— Герберт, стой! — Буш в бессильном отчаянии забарабанил по стеклу — само собой, напрасно. Но он, забыв обо всем, кричал, вопил, размахивал руками…

И умолк лишь тогда, когда Герберт перерезал себе горло, полоснув бритвой от левого уха до правого.

В следующую секунду самоубийца появился в дверях, все еще сжимая в руке лезвие. Кровь ручьем текла по его рубашке. Он сделал три шага в сад и рухнул на грядки с зеленью, прямо посредине призрачной палатки.

Буш, в ужасе схватившись за голову, бросился прочь.

Вероятно, трагедия семьи Бушей стала своего рода сплачивающим событием. Все жители поселка пожертвовали, что смогли, для сирот, весь поселок собрался на маленьком кладбище за церковью. Сам владелец шахты прислал своего представителя присутствовать на похоронах: видимо, Герберт числился в шахте на хорошем счету. Представителя тут же окружила группка мужчин, и после долгого перерыва возобновились переговоры. Ужасное событие так встряхнуло всех, что люди сбросили с себя сонное оцепенение. Теперь они жаждали деятельности, хоть каких-то перемен — и вскоре соглашение было заключено.

Эми и Герберта Буша погребли, а уже через три дня после похорон потоки рабочих в спецовках заспешили с холма, чтобы спуститься в недра и извлечь оттуда спрессованные древние деревья, в незапамятные времена шелестевшие кронами на поверхности земли.

Буш все еще пребывал во Всхолмье, наблюдая, как Джоан пробует себя в роли продавщицы. Фирма, перекупившая бакалейную лавку, дала ей нового начальника — безупречно выбритого, вечно улыбающегося молодого человека; он приезжал каждое утро на велосипеде из соседней деревни. За младшими детьми помогала присматривать соседка. Бабушка большую часть солнечных дней проводила на крыльце в кресле-качалке, как и все соседские старушки.

А Буш сосредоточил внимание на Джоан. Уже через год возраст позволил бы ей выйти замуж за ее парня, который продолжал ухаживания и на днях впервые спустился в шахту. Буш ясно видел, что девушка уже забыла о родителях. Интересно, задумалась ли она хоть раз о том, что отец ее покончил с собой не от горя, но под бременем тяжкой вины?

Так или иначе, эта история пришла к своему логическому концу. Теперь пора было разобраться в себе самом, и Буш не без удивления обнаружил, что его «я», полуразрушенное смертью матери и военной муштрой, полностью возродилось. Но появилось в нем и что-то новое — внутренняя сила и стремление делать добро; он вволю навидался здесь зла, чтобы без труда отделять его от добра.

Теперь Буш был твердо уверен: его предназначение — всеми способами пытаться ниспровергнуть Режим Действия; ведь какими бы благими ни были его намерения, без практического применения благие порывы — ничто.

Буш пришел к этому выводу, и в нем стала крепнуть решимость; ему казалось теперь, что он нашел истину, облеченную в словесную форму. Она отождествлялась и с древним библейским изречением: «Узнают вас по плодам вашим» (так в шутку любил повторять его старый преподаватель живописи, включая в новый учебный натюрморт груши и яблоки).

Душа его вырвалась из тесной хижины и парила в неописуемой красоты и размеров хрустальном дворце. Здесь Буш впервые почувствовал, что и в нем самом заключена микроскопическая частица Всевышнего.

Драма во Всхолмье дала ему возможность найти себя. Он словно прошел через собственные сорок дней пустыни. Заново открыв в себе преображенную душу, он несколько дней провел в молитвах; но молитвы эти возвращались к нему, как слегка искаженное эхо. Значит, именно в себе самом ему и предстояло раскрыть божественность, раскрыть для самого себя — и для остальных.

В тот нескончаемо долгий день в другом саду, когда мать выказала свою к нему враждебность, Буш впервые осознал, что в моральной ткани Вселенной зияет огромная прореха. Теперь же он почувствовал в себе способность починить вселенскую ткань, наложив на нее аккуратную заплату.

Буш часами вслушивался в себя. Ему однажды явилась такая картина: сам он плавал в вакууме, в несозданной пустоте, а зачатки мира лежали у его ног. И он, только он должен был придать всему форму. Это будет совершеннейшее произведение искусства, предмет его заслуженной гордости. Теперь Буш смог бы убедить мать в том, что он — великий творец, что он способен им быть. По крайней мере, он стоял куда выше ее примитивных методов поощрения и наказания.

Буш готов был снова пуститься в Странствие. Но кое-что он все еще для себя не уяснил; например, оставаться ли ему и дальше в тысяча девятьсот тридцатом? Он смог бы жить не во Всхолмье, а в Лондоне. Услужливо припомнилась формула: все дороги ведут в Рим, а тропы Странников так или иначе сходятся в Букингемском дворце. Говаривали, что Странников влекла роскошь, привлекали многолюдные балы, чопорные рауты! — в общем, сам дух снобизма. Но к тридцатым годам двадцатого века, насколько было известно Бушу, дворец совсем опустел и утратил прежнюю популярность.

Однако что-то подсказывало ему, что его цель — его жертва — обитала именно там, но глубже по времени, в эпохе более доступной. Буш решил, что ему следует наметить точную дату.

В последние дни его пребывания во Всхолмье случилось нечто, поставившее последнюю точку в уже завершенной, как казалось, истории. Новый директор бакалейной лавки, не пробыв в этом качестве и десяти дней, постучал одним погожим вечером в дверь жилой части дома и сделал Джоан предложение. Это Буш заключил по ее скромно потупленному взору, смущенной улыбке и по тому, как он взял ее за руку — официально и в то же время нежно. Наутро сей ухажер, как всегда, прикатил на велосипеде на работу и подарил Джоан кольцо, достав его из потайного кармана своего чистенького аккуратного жилета. Когда он надел кольцо девушке на палец, ее печальные, с поволокой, глаза улыбнулись, а рука обвилась вокруг его шеи.

Буш все дивился на нее — и не верил самому себе! Разве задумывалась она когда-нибудь об этом молодом щеголе? Была ли она жестокосердна — или равнодушна? Да, не все сцены в драме жизни можно предугадать наперед…

— Это моя собственная драма, разыгранная здесь для меня, — сказал он себе. — Когда улажу дела, может, вернусь сюда и посмотрю, как у нее пойдут дела… Если захочу, конечно.

Да, это можно будет проделать — ведь они всегда останутся здесь, на клочке твердой земли, окруженном великими болотами. А значит, Герберт Буш будет снова и снова делать три последних шага в сад. Возможно, вернувшись, он сумеет здесь что-нибудь изменить благодаря вновь обретенной способности изменять.

Но вот палатка была уложена и упакован ранец; Буш зашел на минутку попрощаться с Джоан. Она, сидя в общей комнате за столом, проверяла накладные. Древняя бабушка сидела тут же — живая иллюстрация к извечному те-теп-о топ.

Буш помахал в знак прощания. Он уже успел принять дозу КСД и не хотел исчезать прямо перед ее невидящими, устремленными сквозь него глазами, а потому вышел на крыльцо. Последнее, что он увидел — какая-то пичужка, сорвавшись с конька крыши, полетела в сторону болот. Еще секунда — и тень Буша развеял ветер.