Лолита считала себя сейчас самой счастливой женщиной на свете. Свершилось чудо! Она, выписавшись из больницы, поехала домой к Леониду и там осталась. И этого оказалось достаточно, чтобы усмирить бушующий вулкан страстей в душе.

Он жил в красивой трехкомнатной квартире в районе метро «Крылатское», что тоже шло к его профессии, как она успела отметить. Квартира находилась на восемнадцатом этаже, это приближало их к небу, да и сама Лолита пребывала на седьмом небе от счастья.

В Леониде ее устраивало все, она не могла поверить в свое счастье. И его доброта, и то, как он вел себя в быту, и четкость в действиях, и пунктуальность, и порядочность, и аккуратность… Единственный минус — это мама Тамара Никитична, женщина с весьма своеобразным характером, она с большим подозрением относилась к Лолите. Но даже ее неприязненные взгляды не могли выбить Лолиту из состояния абсолютного блаженства. Она была готова любить и его маму, и всех его родственников, потому что все они имели непосредственное отношение к Леониду.

С утра Леня поцеловал ее в лоб и ушел на работу, а Лолита встала около девяти утра, умылась, оделась и вышла на кухню выпить кофе. Там уже жарила оладушки Тамара Никитична.

— Покушаешь со мной? — спросила она хмуро, не оборачиваясь.

— С удовольствием, — искренне улыбнулась Лолита.

— Ты присаживайся, я поухаживаю, все же гостья. — Тамара Никитична словно спрашивала или намекала на то, что она здесь долго не задержится.

— Я вам не нравлюсь? — Лолита решила поговорить начистоту.

— У меня единственный сын. Несколько раз я его чуть не похоронила. Я хоронила его товарищей, которых знала еще мальчишками и кормила за этим столом. Он мне очень дорог. Я вырастила хорошего человека и как мать мечтаю, чтобы Леня обрел семейное счастье. Хочу, чтобы рядом появилась порядочная, хорошая женщина.

— И такая женщина появилась? — уточнила Лолита. — Я имею в виду Настю?

— Так ты знала ее? Милая девушка. Какое кощунство! Она так ухаживала за Ленечкой, так его любила! Всё со мной, всё здесь крутилась, щебетала, как птичка-невеличка.

— Только Леня ее не любил, — огрызнулась Лола.

Тамара Никитична закусила губу.

— А тебя, значит, любит? — Она хмуро посмотрела на Лолиту.

— Говорит, что да, а ваш сын не обманывает, я знаю, — улыбнулась Лола.

— А ты его? — подозрительно спросила Тамара Никитична.

— Я точно — да! Вы же знаете лучше всех, какой он замечательный.

Лицо Тамары Никитичны смягчилось.

— Знаешь, чем взять, как подластиться. Ты очень красивая, и я боюсь, разобьешь сердце моему сыну. Ты цыганка или ведьма?

Лолита не выдержала и рассмеялась:

— Ну что вы в самом деле? Какая ведьма? Я — несчастная женщина, которую ваш сын вернул к жизни!

— Что он тебя любит, это и я поняла, — вздохнула мама Лени и поставила перед ней миску, полную оладий. — Пожалуйста!

— Спасибо, выглядят аппетитно. Вы научите меня печь?

— Неужели не умеешь?

— Не-a. Я вообще хозяйка не очень, не то что Настя. Но я способная. Леня голодать не будет, обещаю.

— Ох, красивая ты, но бестолковая! Пропал мой Ленечка, — покачала головой Тамара Никитична, вытирая руки о фартук.

— Я не буду мозолить вам глаза весь день, сейчас на работу поеду, — сообщила Лолита. — А так у меня и квартира есть, мы с Леней можем и там жить. Жилье мне ваше не нужно…

— Леня сказал, чтобы я присмотрела за тобой. Лучше тебе дома посидеть, — пробормотала мама Лени. — Тебе что, правда грозит опасность?

— Говорят, что да. Сама не ощущаю. — Лолита понимала: Тамара Никитична не в курсе, что вертолет Леонида упал из-за того, что рядом сидела она. Такая вот оказалась опасная пассажирка.

— Ой, бедовая, — качала головой Тамара Никитична.

Несмотря на уговоры мамы Леонида остаться, Лола решила съездить по делам. Здраво рассудила: вряд ли кто-то решится ее убить средь бела дня, если, конечно, находится в здравом уме и твердой памяти.

Серафиму Максимовну Лола застала в полной задумчивости.

— Лолита? — спросила старушка так, словно удивилась, что видит ее живой.

— Это я. А вы думали, больше не вернусь? Я же обещала заняться магазином, и вот я здесь, — радостно сообщила Лола, похлопав стенку хозяйским жестом и тут же перемазавшись в побелке.

— Ты займешься, это точно, — с сомнением произнесла Серафима Максимовна. — Теперь я уже не уверена, что на самом деле лавку надо было оставлять. Лучше было сразу продать, и ведь покупатель был! Бедный Петр Евгеньевич! Не успели мы ему ее толкнуть!

— Что за жаргон, Серафима Максимовна? «Толкнуть»… Все равно бы не успели это сделать, даже если бы и договорились… Его же замо… извините, убили в ту же ночь, — удивилась Лолита. — Что-то раньше вы о нем совсем другое говорили! Орали, обзывали последними словами…

— Теперь-то что? Про мертвых или хорошо, или ничего. Спаси и сохрани! Человек такой страшной смертью умер… Мы хоть и не любили друг друга, но всю жизнь сотрудничали. Как ты считаешь, что я должна сейчас чувствовать? Сожаление. Говорить-то я могла что угодно, а вот его жалко в глубине души. Да и страшно мне. Теперь вот смотрю на опечатанный магазин. Становится страшно. Раньше хоть знала — сидит за прилавком злобный старикашка, прости господи. А что, если в районе завелся маньяк, убивающий людей, занимающихся антиквариатом? Ведь даже ничего не похитили… Следующей буду я.

— А я считаю, убили Петра Евгеньевича из личной неприязни, не выдумывайте ничего, — возразила Лолита.

— Кто? Кому он понадобился? Зачем убивать старика? Хотя давно прикончить надо было, прости господи. — Серафима Максимовна перекрестилась.

— Это уж я не знаю. Пусть компетентные органы разбираются, — беззаботно ответила Лолита, вертясь перед зеркалом в тяжелой бронзовой раме. — А все-таки раньше зеркала лучше делали. Как-то красивее в них выглядишь, не так четко, а слегка размыто и загадочно. Словно глядишь на себя через призму веков…

— Ты сегодня какая-то загадочная, — просто шарады с кроссвордами кидаешь. Что случилось-то? И блеск в глазах, и румянец…

— Влюбилась я! И теперь мне все равно, закроемся мы или не закроемся. Мне даже его мама нравится!

— Еще скажи — все равно, убьют или не убьют. Сейчас не о любви надо думать, а что дальше делать, — нахмурилась Серафима Максимовна, пряча улыбку.

— Вот как раз теперь-то и хочется пожить! Всегда быть рядом с ним, с моим любимым, — продолжала вертеться перед зеркалом Лолита.

— Какие разительные перемены, — удивилась Серафима Максимовна. — Муж, что ли, из тюрьмы вышел? Выпустили? Оправдали? Простила? Мы же бабы — такие дуры.

— Какой муж? — Лолита нахмурилась, даже перестала смотреться в зеркало.

— Твой Олег, — ответила Серафима Максимовна. — Забыла, что ли? Ну ты даешь!

— Да бог с вами, при чем тут Олег? Я уж и забыла о нем! Я сейчас говорю о мужчине моей мечты, о Леониде, — мечтательно закатила глаза Лолита.

— Ну и ветреная ты, — хмыкнула Серафима Максимовна. — Это в таком-то возрасте!

— Дался вам всем мой возраст, — нахмурилась Лолита. — Мне сейчас все равно! Я лечу на крыльях любви навстречу прекрасному и светлому чувству.

— Даже то, что и на меня покушались, тебе плевать? — спросила Серафима Максимовна.

— Не поняла… — притормозила в своих фантазиях Лолита.

— Звонил следователь, который ведет дело об убийстве Петра Евгеньевича, — вздохнула она.

— И что сказал?

— Что мы с тобой не отравились только потому, что пили коньяк, с ядом оказалась только водка! Каролина единственная, кто пил водку, она сказала, что от коньяка ей плохо. Бедное дитя, знала бы она, как с водки бывает плохо! Но сейчас не об этом. А вот водка-то была моя! Грешна, люблю махнуть рюмочку в тишине и одиночестве. Гостей-то у меня не бывает. Это с вами как-то повезло, вот я и обрадовалась.

— То есть вам подсыпали отраву в водку, надеясь, что рано или поздно вы ее выпьете? — уточнила Лола.

— Конечно, а как иначе? Кто мог думать о Каролине? Она — жертва несчастного случая, пострадала из-за меня.

Лолита с удивлением посмотрела на нее.

— Убили антиквара, покушались на вас. Похоже, правда завелся маньяк! На меня вот тоже…

— Ты тоже причастна к торговле антиквариатом, — хмуро посмотрела на нее Серафима Максимовна.

— Может, здесь другое? — задумалась Лолита.

— Что, например?

— Говорят, меня уже дважды убить хотели.

— Что? И тебя тоже? О господи! — воскликнула Серафима Максимовна, часто крестясь. — Тебя-то за что?

— Что значит — меня? А вас, значит, есть за что? Я ваша хозяйка, — напомнила Лолита.

— Жизнь долгая была, может, меня и есть за что… — напустила туману Серафима Максимовна.

— Вот, кстати, про жизнь… В чем погибший конкурент обвинял моего отца? Вы же были с ним долгое время и все знаете. — Лола присела на маленький облезлый пуфик на кривых бронзовых ножках. Наверное, тоже антикварный.

— Чего садишься на музейную вещь? Еще продашь! — нахмурилась Серафима Максимовна.

— Да кому эта страсть нужна? — отмахнулась Лола. — Даже неудобно в прихожей башмаки надевать!

— Восемнадцатый век! Да на нем, может, лежали ножки какой-нибудь средневековой потаскушки! — возмутилась Серафима Максимовна.

— Вот и хорошо, а теперь посидит моя попа, она не хуже ножек какой-то инфанты, — парировала Лолита. — Не уходите от ответа. Что было между ними?

— Давно это было…

— Давно, но, может, аукнулось сейчас, поэтому требует пересмотрения по всем позициям. Рассказывайте!

— Долгий разговор, — снова с неохотой отвернулась Серафима Максимовна.

— А я никуда не спешу. Что-то вы не горите желанием откровенничать, — отметила Лолита.

— На что намекаешь? Мне скрывать нечего. Просто неинтересный, нудный рассказ…

— Понятно. А не пройтись ли нам в то маленькое уютное кафе, что я видела за углом? — предложила Лолита.

— Сейчас, только табличку повешу, что магазин закрыт, — тут же подхватилась Серафима Максимовна. — Конечно, пройтись! Там так пахнет вкусными пирожными!..