Ну и денек сегодня выдался! Я начал его в довольно бодром, если не сказать веселом, расположении духа, а заканчиваю… Но Вам же хочется все узнать по порядку! Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как то злополучное дело Колли представлялось мне скрытым туманом, а все мои потуги пробиться сквозь этот туман — сколько было в них зазнайства, самодовольства…

Ну да ладно. Как сказал Саммерс, отчасти я сам повинен в случившемся. Мы все повинны — кто больше, кто меньше, но ни один из нас, думается мне, не несет такой меры ответственности, как наш деспот! Позвольте же мне поведать Вам все без утайки, милорд, шаг за шагом. Обещаю Вам — нет, не забавное приключение, но, по самому скромному счету, повод испытать благородное негодование и устроить экзамен не моему, но Вашему мудрому суждению.

Я переоделся и едва успел отослать Виллера, как на пороге возник Саммерс, до чрезвычайности принаряженный.

— Боже, Саммерс, да вы никак тоже приглашены к пиршественному столу?

— Имею честь разделить с вами это удовольствие.

— Какое любопытное нововведение, однако.

— Четвертым в нашем квартете будет Олдмедоу.

Я вынул свой репетир.

— У нас в запасе десять с лишним минут. Как предписывает вести себя в подобных случаях флотский этикет?

— Если приглашение исходит от капитана — следует являться с последним боем склянок.

— Ну, коли так, я обману его ожидания и заявлюсь раньше, ведь он, зная меня, предполагает, что я приду с опозданием.

Мое появление в апартаментах капитана Андерсона было обставлено с церемонностью, достойной адмирала. Капитанская каюта, а лучше сказать покои, хотя и уступала в размерах пассажирскому салону и даже офицерской кают-компании, была тем не менее по-королевски просторной, особенно если сравнивать ее с жалкими каморками, где ютились пассажиры. Капитану принадлежал отсек во всю ширину корабля, от борта до борта, так что по обе стороны от основной комнаты, гостиной, располагались небольшие помещения, включавшие его личную спальню, гардеробную, персональную уборную и еще одну небольшую каюту, где, как подсказывало мне воображение, адмирал, будь он хозяин этих покоев, занимался бы делами вверенного ему флота. Так же как и в кают-компании, и в пассажирском салоне, задняя стена, или, на морском наречии, кормовая переборка, представляла собой одно большое, со свинцовым переплетом, окно, через которое открывалась добрая треть горизонта. Однако же почти половина окна оказалась закрытой, да таким престранным образом, что я сперва не поверил собственным глазам. Отчасти, но только отчасти, помехой взору служил сам капитан, приветствовавший мое появление голосом, для которого иного определения, кроме как праздничный, я не подберу.

— Входите, мистер Тальбот, милости прошу! Не обессудьте, что не встретил вас на пороге. Вы застали меня в моем саду.

И это было воистину так. Громадное окно заслонено было расположенными в ряд вьющимися растениями, и каждое, карабкаясь вверх, обвивало опору, коей служил бамбук, выраставший откуда-то из темноты, от пола, то бишь от палубы, где, как я тотчас догадался, стояли цветочные кадки. Отступив немного в сторону, я увидел, что капитан Андерсон поливает все растения по очереди из маленькой лейки с длинным носиком. Эдакую миниатюрную безделицу легко можно было представить в руках прелестной садовницы в оранжерее, ухаживающей за какой-нибудь экзотической диковинкой, рожденной буйной фантазией ее величества Природы, но никак не рядом с этими деревьями в их гигантских кадках. Наш угрюмый капитан, казалось, вовсе не вписывался в такую картину. Однако, едва он обернулся ко мне, я с изумлением обнаружил, что выражение лица у него прелюбезнейшее, словно к нему с визитом пожаловал не я, а некая прекрасная незнакомка.

— Я и не знал, что у вас имеется свой собственный парадиз, капитан.

Капитан улыбался! Да-да, сомнений быть не могло — он улыбался!

— Вообразите, мистер Тальбот, вот это растение, усыпанное цветами, — сейчас мы его польем, — нетронутыми, невинными цветами, — быть может, то самое, из которого Ева сплела себе венок в день своего сотворения.

— Не было ли это предвестием грядущей утраты невинности, предтечей фигового листка?

— Весьма возможно. Тонко вы все подмечаете, мистер Тальбот.

— Мы оба всего лишь позволили нашей фантазии разыграться, не правда ли?

— Но я ничего не выдумал. Растение называется гирляндовое дерево. Мне сказывали, что в стародавние времена из него плели венки. Цветки, когда они только распускаются, источают нежнейший аромат и радуют глаз молочной белизной.

— А-а, так, может, и мы, как древние греки, сядем за стол, увенчав наши головы венками?

— Не думаю, что сей обычай пристало соблюдать нам, англичанам. Но вы, наверное, заметили — у меня целых три таких дерева! Из них два я вырастил буквально из зернышка!

— Сколько могу судить по вашему торжествующему тону, это задача не из легких?

Капитан Андерсон рассмеялся счастливейшим смехом. Подбородок у него задрался кверху, щеки собрались в складки, в маленьких глазках засверкали веселые искорки.

— Сэр Джозеф Банкс[43] утверждал, что сие невозможно! «Андерсон, — говорил он мне, — пока вы не добудете черенки, ничего у вас не выйдет. Можете все ваши семена выбросить за борт!» Но я так просто не сдался, и в конце концов у меня оказался целый ящик рассады — хватило бы на ежегодный званый обед у лорда-мэра Лондона, если бы потребовалось — в исполнение вашей фантазии — украсить почетных олдерменов цветочными гирляндами. Но шутки в сторону. Гирлянды нам ни к чему. Гирлянды за нашим обеденным столом такая же нелепость, как, скажем, в парадном зале в Гринвиче. Обслужи мистера Тальбота! Что будете пить, сэр? У нас приличные запасы, хотя сам я небольшой охотник — разве что изредка пропустишь стаканчик, под настроение.

— Мне, пожалуй, вина, сэр.

— Хоукинс, принеси кларету, любезный! А вот эта герань, мистер Тальбот, у меня заболела. Видите, какие листья? Я уже присыпал ее серным порошком, да все без толку. Пропадет теперь, наверняка пропадет. Но я вам так скажу, сэр: коли взялся разводить растения на море, будь готов к потерям. Помню, когда я в первый раз шел в дальнее плавание капитаном судна, потерял разом всю мою коллекцию.

— Из-за атак неприятеля?

— Нет, сэр, скорее из-за погоды. Мы чуть не месяц торчали на месте — ни дождя, ни ветра! Я не мог позволить себе тратить воду на растения. Команда взбунтовалась бы. Словом, лишиться одного-единственного цветка для меня беда не большая. Так я на это смотрю.

— И кроме того, вы ведь сможете заменить его другим в Сиднейской бухте.

— К чему вам…

Он отвернулся и убрал лейку на место, в ящичек на полу подле растений. Когда же он вновь повернулся ко мне лицом, его щеки опять собрались в складки, а в глазах зажглись веселые искорки.

— До места нашего назначения еще плыть и плыть, мистер Тальбот. Много дней, много миль.

— Вы так это говорите, словно мысль о конце нашего путешествия не слишком вас радует.

Искорки и складочки мгновенно исчезли с его лица.

— Молоды вы еще, сэр. Вам не понять, каким счастьем, нет, больше, потребностью может стать для иных натур одиночество. По мне, пусть наше путешествие длится целую вечность!

— Но ведь нельзя же отрицать, что человек всегда связан с берегом, с обществом, с семьей, наконец…

— С семьей? Семьей? — переспросил капитан довольно воинственно. — А почему, собственно, человеку нельзя прожить без семьи? Что семья, зачем семья, скажите на милость?

— Человек не… э-э… не гирляндовое дерево, капитан, ему не дано самому себя опылять.

Мы оба надолго замолчали, и в продолжение этой паузы Хоукинс, вестовой капитана, подал нам кларет. Капитан Андерсон вместо тоста слегка приподнял руку с до половины наполненным бокалом.

— Что ж, мне остается напоминать себе в утешение, какая изумительная флора ждет меня в Антиподии.

— Вы сможете там существенно разнообразить вашу коллекцию.

Лицо его вновь оживилось.

— Многие из чудесных изобретений Природы, коими славятся те края, никогда еще не достигали берегов Европы.

Теперь я знал, как завоевать если не сердце капитана Андерсона, то по крайней мере его одобрение. Внезапно меня поразила мысль, достойная пера какого-нибудь беллетриста романтического толка, что грозовое или сумеречное выражение его лица, когда он покидал пределы своего парадиза, было, может статься, точь-в-точь лицо Адама, изгнанного из райского сада. Покуда я занимал себя этим сравнением — да еще бокалом кларета, — в капитанскую гостиную вместе вошли Саммерс и Олдмедоу.

— Прошу, джентльмены, прошу! — шумно приветствовал их капитан. — Что предпочитаете, мистер Олдмедоу? Как видите, мистер Тальбот довольствовался вином — последуете его примеру, сэр?

Олдмедоу, втянув подбородок в воротник и издав маловразумительный звук наподобие вороньего карканья, объявил, что не откажется выпить немного сухого хереса.

Хоукинс принес графин с широким донышком и налил сперва Саммерсу, как бы не сомневаясь в его выборе, а затем и Олдмедоу.

— Саммерс, — обратился капитан к своему помощнику, — как раз собирался вас спросить. Как дела у больного?

— По-прежнему, сэр. Мистер Тальбот любезно согласился исполнить вашу просьбу, но его слова, как и мои, не возымели действия.

— Печальная история, — резюмировал капитан, в упор глядя на меня. — Так и запишем в судовом журнале: больного — мы ведь полагаем его больным, лично я в этом не сомневаюсь — посетили вы, мистер Саммерс, и вы, мистер Тальбот.

Тут-то до меня стало доходить, с какой целью капитан Андерсон собрал нас всех в своей каюте и каким образом намеревался обставить злополучную историю с Колли — весьма неуклюже, надо сказать. Вместо того чтобы дождаться, когда под действием винных паров у нас развяжутся языки, он с ходу и как-то уж чересчур напрямик перешел к делу. Нельзя было упускать такой момент — надо ведь и о себе подумать.

— Прошу вас учесть то обстоятельство, сэр, — начал я, — что, ежели мы полагаем его больным, мое суждение не может иметь никакого веса. У меня нет ни малейших познаний в медицине. Тогда уж вам лучше было бы прибегнуть к совету мистера Брокльбанка!

— Брокльбанка? Кто это — Брокльбанк?

— Один из пассажиров — господин, подвизающийся на ниве искусства, любитель портвейна, если судить по его лицу, и прекрасного пола, если судить по его свите. Но это, конечно, шутка. Он как-то сказывал мне, что в свое время начал было постигать премудрости медицинской науки, да после ее забросил.

— Так-так, значит, он человек в известной степени сведущий?

— Да нет же, нет! Я пошутил. Он просто, просто… Ну, как его назвать — подскажите, Саммерс! Словом, я сильно сомневаюсь, сумеет ли он найти пульс.

— Тем не менее Брокльбанк, говорите вы? Хоукинс, пойди разыщи мистера Брокльбанка и спроси его, не будет ли он любезен зайти ко мне сей же час?

Я видел его насквозь — и уже видел запись в судовом журнале: больного посетил джентльмен, до некоторой степени сведущий в медицине. Он, конечно, не дипломат, наш капитан, зато и не простак! Он, выражаясь языком Девереля, всегда оставляет себе свободу для лавирования. Обратите внимание, как ловко он вынуждает меня, посредством моих записей, доложить Вашей светлости, что сделал все от него зависящее, дабы позаботиться о несчастном, которого, по его распоряжению, посещали и подчиненные ему офицеры, и Ваш покорный слуга, и даже некий джентльмен, до некоторой степени сведущий в медицине.

На какое-то время все умолкли. Мы трое, присутствующие на правах гостей, стояли, уставившись в свои бокалы, как будто напоминание о больном настроило всех на серьезный лад. Однако пауза длилась минуты две, не более, после чего вернулся Хоукинс и сообщил, что мистер Брокльбанк рад предстать перед капитаном.

— Ну-с, прошу садиться, джентльмены, — сказал капитан. — Мистер Тальбот, пожалуйте справа от меня, мистер Олдмедоу — вот сюда, сэр. Саммерс, ваше место против меня. Смотрите, как ладно мы устроились, совсем по-домашнему! Не стеснен ли кто, джентльмены? У Саммерса места довольно, это ясно. Но мы должны обеспечить ему свободный доступ к выходу, на случай если одно из десяти тысяч неотложных дел на корабле вынудит его раньше времени покинуть наше общество.

Олдмедоу похвалил суп, заметив, что вкус отменный. Саммерс, управлявшийся за столом с ловкостью, приобретенной в дюжине разных кубриков, сказал на это, что про кормежку на флоте каких только небылиц не выдумывают.

— Нужно же понимать, — принялся рассуждать он, — что там, где съестные припасы приходится заранее заказывать, закупать, доставлять, хранить и затем приготовлять тысячами тонн, нет-нет да и возникнет повод для недовольства. Но если брать в целом, матросы британского флота в море питаются куда лучше, чем на берегу.

— Браво! — воскликнул я. — Саммерс, ваше место на парламентской скамье!

— Ваше здоровье, Саммерс! — произнес капитан. — Как это говорится? До дна! Выпьем, джентльмены! Кстати, Саммерс, напомните, что это за история про головку сыра, которую нахлобучили на грот-мачту вместо клотика? И про табакерки, которые вырезывали из говядины?

Краешком глаза я приметил, что капитан поднес бокал ко рту, но разве только понюхал вино и сразу поставил бокал на стол. Я решил подыграть ему хотя бы для того, чтобы лучше проникнуть в его замыслы.

— Саммерс, я непременно хочу услышать, что вы ответите капитану. И про табакерки, и про сыр на клотиках.

— Клотики из сыра.

— И заодно уж про кости без мяса, коими, по слухам, потчуют доблестных моряков, — мясо там, говорят, тоже присутствует, но в виде жалких иссохших волокон.

— Смею предположить, сыру вам сегодня еще доведется отведать, сэр, — улыбнулся Саммерс— И в самом скором времени капитан, по моим сведениям, намерен удивить вас некими косточками.

— Намерен, именно так, — подтвердил капитан. — Хоукинс, вели подавать!

— Боже правый! — искренне восхитился я. — Да это же мозговые косточки!

— Не иначе как Бесси, — заметил Олдмедоу. — Упитанная коровка.

Я отвесил капитану почтительный поклон.

— У меня нет слов, сэр. На пиру у Лукулла гости не едали лучше!

— Стараюсь, как могу, снабдить вас материалом для вашего журнала, мистер Тальбот.

— Даю вам слово, сэр, что сегодняшнее меню будет сохранено для грядущих поколений, равно как слова благодарности гостеприимству нашего капитана.

Склонившись к капитану, Хоукинс произнес:

— Джентльмен, которого вы хотели видеть, ожидает за дверью, сэр.

— Брокльбанк? Я приму его в кабинете. Прошу меня простить, джентльмены, это займет минуту.

Далее последовала сцена, которую иначе как фарсом не назовешь. Брокльбанк не стал дожидаться за дверью, а сам открыл ее и сразу двинулся к столу. Не то он по ошибке принял просьбу капитана явиться к нему за приглашение быть, как и я, гостем за его столом, не то он просто хватил лишнего, не то первое и второе вместе взятое. Саммерс, отодвинув свой стул, поднялся на ноги. И Брокльбанк в тот же миг плюхнулся на его освободившийся стул, как если бы старший офицер был простым лакеем.

— Благодарствую, благодарствую. Мозговые косточки! Откуда, черт побери, вы узнали? Ну, ясно — не иначе одна из моих дам вам проболталась. Ай да капитан, посрамил французов!

Одним глотком он осушил бокал Саммерса. Голос у него был как сочный плод, соединивший с себе качества, если таковое возможно, персика и сливы. При общем молчании он сунул себе в ухо мизинец, поковырял там и принялся придирчиво изучать ископаемый результат на кончике ногтя. Вестовой вконец растерялся. Брокльбанк, разглядев наконец Саммерса, просиял:

— Саммерс, и вы тут? Садитесь с нами, дружище!

В этот момент капитан Андерсон, проявив редкую для него тактичность, вмешался в разговор:

— И верно, Саммерс, придвиньте себе вон тот стул и отобедайте с нами.

Саммерс пристроился на углу стола. Казалось, он только что пробежал милю — так часто он дышал. Я не исключаю, что в эту минуту он подумал о том, о чем думал и Деверель, который однажды во время своих возлияний — наших с ним возлияний, уточню я справедливости ради, — доверительно сказал мне: Эх, Тальбот, что-то на этом корабле не так, как надо!

— Тальбот, тут давеча упомянули некий журнал, — сказал, повернувшись ко мне, Олдмедоу. — Черт знает, отчего это у вас в правительстве все так любят бумагу марать?

— Вы повысили меня по служебной лестнице, сэр. Но что правда, то правда. Правительственные канцелярии завалены бумагами — хоть полы ими устилай.

Капитан сделал вид, что отхлебнул вина, затем поставил бокал на стол.

— Чего-чего, а писанины и на судне хватает — хоть балласт бумагами заменяй, если уж прибегать к сравнению. У нас так или иначе регистрируется практически все и журналов несколько — начиная от вахтенных и заканчивая судовым, который капитан корабля заполняет собственноручно.

— Не знаю, как кому, а мне вечно не хватает времени записать события минувшего дня, и проходит два дня, а то и три, пока я сподоблюсь засесть за свой дневник.

— Как же вы решаете, что записывать, а что нет?

— В первую очередь я отбираю те факты, кои несомненно заслуживают внимания, а во вторую — всякие забавные пустячки, кои могли бы скрасить досуг моего почтеннейшего крестного.

— Надеюсь, — сказал капитан внушительно, — вы отразите в ваших записях чувство глубокой признательности, которое мы питаем к его светлости, за данную нам возможность наслаждаться вашим обществом.

— Всенепременно.

Хоукинс наполнил бокал Брокльбанка уже в третий раз.

— Мистер… э-э… Брокльбанк, — начал капитан, — могли бы мы воспользоваться вашими медицинскими познаниями?

— Моими… О чем это вы, сэр?

— Да вот Тальбот… Мистер Тальбот то есть, — недовольно произнес капитан, — мистер Тальбот…

— Да что, черт побери, с ним стряслось? Боже милосердный! Уверяю вас, что Зенобия, добрая душа, моя ненаглядная девочка…

— Обо мне, — поспешил я вмешаться, — речь вовсе не идет. Капитан имеет в виду Колли.

— Пастора? Боже, Боже! Уверяю вас, я тут совершенно ни при чем, решительно ни при чем. Пусть себе тешатся, сказал я, — как взошли на борт, так сразу и сказал, — а может, не сказал?

Мистер Брокльбанк громко икнул. Тонкая винная струйка побежала вниз по подбородку. Глаза его блуждали.

— Мы нуждаемся в ваших медицинских познаниях, — сказал капитан, и хотя грозный рык уже явственно слышался в его голосе, он еще не прорвался наружу, и в целом тон его, учитывая натуру нашего капитана, был скорее увещевательным. — Поскольку сами мы в медицине несведущи, то и решили обратиться к вам.

— Нашли знатока! Гарсон, еще вина!

— Мистер Тальбот говорит…

— Была такая мыслишка, не скрою, но я сказал себе, Вильмот, сказал я, анатомия — это, брат, не для тебя. И не думай, кишка у тебя тонка. Словом, как я уже говорил, я бросил Эскулапа ради Музы. Вам я этого не говорил разве, мистер Тальбот?

— Говорили, сэр. По меньшей мере дважды. Я нисколько не сомневаюсь, что капитан примет ваши объяснения и ваш отказ.

— Ну нет, — сказал капитан уже с раздражением. — Мы обязаны воспользоваться познаниями мистера Брокльбанка, сколь бы скудными они ни были.

— Скудными, — повторил за ним Брокльбанк. — Скудными были бы и мои доходы — а Муза не скупится! Я бы давно уже сколотил себе состояние, если бы не мой пылкий нрав, не чрезмерная слабость к прекрасному полу и не всевозможные соблазны, коими искушает мою несовершенную природу ужасающая безнравственность, охватившая все наше английское общество

— Я бы ни за что не стал доктором, — сказал Олдмедоу. — Как подумаешь о трупах да вскрытиях… Господи прости!

— Лучше не скажешь, сэр. Все, что напоминает мне о бренности жизни, я предпочитаю держать от себя на почтительном расстоянии. Известно ли вам, что после кончины лорда Нельсона я первым из нашей артистической братии изготовил литографию, где увековечил сей радостный миг?

— Да вас там и близко не было!

— Я, как всегда, на почтительном расстоянии, сэр. А близко никого из художников и точно не было. Должен признаться вам со всей откровенностью, в ту пору я пребывал в уверенности, что лорд Нельсон испустил дух на палубе своего корабля.

— Брокльбанк, — вскричал я, — да я же видел ваше творение! В пивной «Охотничий пес» на стене висит копия с него. Какого дьявола там у вас целая куча молодых офицеров изображает скорбь и вечную преданность, стоя на коленях вокруг лорда Нельсона, — в разгар-то боя?!

Винная дорожка снова пробежала у него по подбородку.

— Прошу не путать искусство с правдой жизни, сэр.

— По мне, это сущая нелепица, сэр.

— А вот шла, представьте, нарасхват, мистер Тальбот. Не скрою от вас: если бы не стойкий успех этого произведения, сидеть бы мне по уши в долгах. И по самым скромным меркам, оно позволило мне предпринять этот далекий вояж к берегам… словом, куда мы там все плывем, запамятовал, как называется. Ну, вообразите, сэр, лорд Нельсон отдал Богу душу где-то в недрах вонючего трюма, так, по-моему, было дело, и видел это только один судовой фонарь. Кто же, спрашивается, возьмется писать такую картину?

— Рембрандт, я думаю.

— Ну, да. Рембрандт. Что ж, пожалуй. Но вы хотя бы заметили, мистер Тальбот, как мастерски я использовал дым?

— Боюсь, я не совсем вас понимаю, сэр.

— Дым — вот где собака зарыта. Видели, сколько было дыма, когда Саммерс разрядил мой мушкетон? Один залп бортовой батареи — и картина с равным успехом может быть названа «Лондон в тумане». Поэтому настоящий мастер своего дела всенепременно должен эту дымовую завесу раздвинуть, дабы она не заслоняла… не заслоняла…

— Как фокусник в балагане.

— Не заслоняла…

— Не мешала бы видеть некий поворотный момент баталии.

— Не заслоняла… Капитан, вы совсем не пьете!

Капитан вновь приподнял свой бокал и в злобном бессилии обвел взглядом троих примолкших гостей. Но Брокльбанк, упершись в стол локтями и ухватив мозговую косточку, предназначавшуюся Саммерсу, продолжал разглагольствовать:

— Вот я и говорю, коли взяться за дело с умом, так дым может оч-чень даже пригодиться в нашем деле. Положим, приходит к вам капитан, которому выпала удача попасть в переделку и притом уцелеть. И вот он ко мне является — да после моей литографии они шли ко мне один за другим. Положим, он вместе с еще одним фрегатом и шлюпом… повстречал французов и между ними завязался бой… пардон! Слыхали эпитафию? Тот мудро поступает, кто ветер выпускает; я ж свой из скромности держал — и вот каков, увы, финал. Теперь вообразите, что бы получилось… не зря мой добрый друг Фьюзели,[44] да вы его знаете, «Ахилловы доспехи», все такое… вот. Вообразите!

Теряя терпение, я осушил свой бокал и обратился к капитану:

— Сдается мне, сэр, мистеру Брокльбанку…

Бесполезно! Ни на кого не обращая внимания, разговорчивый живописец вновь принялся за свое.

— Вообразите — кто платит? Если бы платили все, тогда и дым ни к чему! Так ведь всем потребно одно и то же — изобрази их в самом пекле, дьявол их разбери! Строят из себя бравых вояк, понимаете ли!

— Мистер Брокльбанк, — не выдержал капитан, — мистер Брокльбанк…

— Назовите мне хотя бы одного-единственного капитана, который вышел победителем и был за это отмечен боевым орденом. Есть такой? Тогда я сдаюсь и спорить не о чем.

— Нет! — буркнул, уткнув подбородок в воротник, Олдмедоу. — Нет таких.

Мистер Брокльбанк метнул на него свирепый взгляд.

— Вы изволите сомневаться в моих словах, сэр? Да или нет? Если да, сэр…

— Я, сэр? Боже правый, ни в коем случае, сэр.

— И каждый ведь как говорит? «Брокльбанк, — говорит, — мне-то самому ей-ей плевать, как ты меня там изобразишь, да вот моей матушке, моей женушке да пятнадцати моим дочуркам вынь да положь, чтоб мой корабль был в самом пекле, ну что ты будешь с ними делать?» Понимаете, к чему клонит? Ну, так. Мне оставляет газетный листок, где вся эта баталия расписана до мельчайших подробностей, а сам герой удаляется, пребывая в счастливом заблуждении, будто он-то доподлинно знает, как выглядит морское сражение.

Капитан поднял свой бокал и на сей раз осушил его залпом. Голос, коим он обратился к Брокльбанку, был таков, что, окажись тут мистер Тейлор, его б от страха сдуло на другой конец судна, а то и вовсе за борт.

— Лично я, сэр, полностью на его стороне!

Мистер Брокльбанк, желая показать, что его на мякине не проведешь, сделал попытку глубокомысленно потереть переносицу, но промахнулся.

— Вы заблуждаетесь, сэр. Если бы я мог полагаться на жизненную достоверность — так нет. Посудите сами, ужели мой клиент, который заплатил мне задаток — иначе нельзя, сегодня он жив-здоров, а завтра голову сложил…

Саммерс встал.

— Меня ждут дела, сэр.

Капитан, быть может, впервые за время моего наблюдения проявил чувство юмора и громко рассмеялся.

— Вам крупно повезло, мистер Саммерс!

Брокльбанк по-прежнему ничего не замечал. Скажу более. Я почти уверен, что даже если бы мы все ушли и оставили его одного, он и тогда продолжал бы свой нескончаемый монолог.

— Так вот, посудите сами, возможно ли, чтобы фрегат сопровождения был бы изображен на полотне столь же выразительно, как и основной? Не заплатив мне ни гроша! Вот где дым как нельзя более кстати. Согласно моему творческому замыслу, этот второстепенный фрегат только что произвел залп и посему весь окутан клубами дыма. Ну, а шлюп под командованием какого-то безвестного лейтенанта вообще пусть скажет спасибо, что его не забыли. Корабль же моего клиента, напротив, будьте уверены, изрыгает не столько дым, сколько огонь, и атакуют его разом все силы неприятеля.

— Еще немного — и я всерьез возжелаю, чтобы французы предоставили нам возможность насладиться виртуозной работой вашей кисти, — вставил я.

— На это надежды нет, — мрачно сказал капитан. — Никакой надежды.

Вероятно, его тон подействовал на мистера Брокльбанка, ибо в расположении его духа произошла удивительная перемена, впрочем весьма характерная для подвыпивших господ, которые в один неуловимый момент легко переходят от веселости к меланхолии.

— Но все не так просто. Клиент приходит опять и первым делом заявляет, что фок-мачта на «Коринне» или «Эрато» отродясь не стояла так близко к носу и зачем вон того недоумка понесло на грота-брасы? Да что говорить! Самый удачливый из моих клиентов — не считая покойного лорда Нельсона, если мне позволительно так его называть — клиентом то бишь, — не придумал ничего умнее, как придраться к каким-то пустячным повреждениям, которые я, видите ли, нанес фрегату сопровождения. Он клялся и божился, что злосчастная посудина и не думала терять своей стеньги — фок-стеньги, если я правильно помню, — она, дескать, не была в зоне артиллерийского огня. А с другой стороны, я не показал повреждений на капитанском мостике его судна и тем самым погрешил против истины. И он заставил меня взамен двух орудийных портов сделать одну пробоину и снять порядочную часть фальшборта. Но и это не все. «А ты не можешь где-нибудь и меня пририсовать, Брокльбанк? — говорит он мне. — Я как сейчас помню: стою я вот тут, возле порушенного фальшборта, подбадриваю своих ребят и потрясаю шпагой в сторону неприятеля». Ну что прикажете делать? Клиент всегда прав. Это для художника неписаный закон. «Фигура выйдет маловата, сэр Саммель», — говорю я. А он мне: «Неважно. Да ты же можешь меня увеличить чуток». Я почтительно кланяюсь. «Если выполнить ваше пожелание, сэр Саммель, — втолковываю я ему, — по контрасту ваш фрегат станет размером не больше шлюпа». Тут он призадумался, заходил взад-вперед по моей студии — ни дать ни взять наш капитан у себя на мостике. «Уговорил, — изрекает он наконец, — рисуй меня маленьким. Все равно меня узнают — треуголка, эполеты, чего им еще надо? По мне, это все пустое, мистер Брокльбанк, если б моя благоверная да дочурки меня не донимали…»

— Сэр Саммель! — повторил капитан. — Я не ослышался? Вы ведь сказали «сэр Саммель»?

— Он самый. Не пора ли нам переходить к бренди?

— Значит, сэр Саммель. Знаю его. Знавал.

— Расскажите, расскажите нам, капитан, — попросил я в надежде остановить словоизвержение творца. — Ваш боевой друг? Вместе служили?

— Я был тот самый лейтенант — командир на шлюпе, — произнес капитан с каким-то особым выражением. — Правда, картины мне видеть не довелось.

— Капитан, я непременно должен услышать, как все было на самом деле, — оживился я. — Мы, сухопутная публика, обожаем такие истории!

— Господи, ну дела — на слюпе! Я же встречал одного слю… другого слю… лейтенанта. Капитан, вас надо запечатлеть. Мы в два счета уберем лишний слю… дым и покажем вас в самой что ни на есть гуще событий.

— Да можно ли сомневаться, — подхватил я. — Иного и помыслить нельзя. Вы были, конечно, в гуще сражения?

Капитан Андерсон по-звериному зарычал:

— В гуще сражения? На шлюпе? Против фрегатов? Капитан — сэр Саммель, правильнее сказать — держал меня за молодого недоумка, недаром он рявкнул в рупор: «Немедленно убирайся оттуда, молокосос безмозглый, не то схлопочешь у меня!»

Глядя на капитана, я поднял свой бокал.

— Я пью за вас, сэр. И ни одной царапины? И оба глаза при вас? И слух не пострадал?

— Гарсон, где бренди? Я должен запечатлеть вас, капитан, по самой сходной цене. И дальнейшая ваша карьера…

Капитан Андерсон набычился и даже чуть привстал на своем конце стола, словно изготовился к прыжку.

— Карьера? Вы что, не понимаете, болван вы эдакий? Война почитай что закончилась, все, крышка, нас просто спишут на берег, всех до единого!

Воцарилась продолжительная тишина, во время которой даже до Брокльбанка, кажется, дошло, что случилось нечто из ряда вон выходящее, причем впрямую касающееся его самого. Голова его сперва упала, потом вскинулась, и он огляделся окрест себя бессмысленным взглядом. Но вот глаза его уставились в одну точку. Один за другим мы поворотились в ту же сторону.

В дверях стоял Саммерс.

— Сэр! Я сейчас от мистера Колли, сэр. По моему мнению, он мертв.

Медленно мы все, сидевшие за столом, поднялись, с трудом, как мне думается, совершая внутренний переход от вопиющего попрания законов гостеприимства, которому мы только что были свидетели, к осмыслению этого нового потрясения. Я взглянул на капитана. Багровый румянец гнева сошел с его лица, но оно хранило выражение непроницаемости. Я не мог прочесть на нем ни тревоги, ни облегчения, ни печали, ни торжества. Он словно был вылеплен из того же материала, что и скульптура на носу его корабля.

Он первым обрел дар речи.

— Джентльмены! Это печальное известие вынуждает нас прервать нашу беседу.

— Само собой разумеется, сэр.

— Хоукинс, пусть кто-нибудь проводит этого джентльмена в его каюту. Мистер Тальбот, мистер Олдмедоу: прошу вас осмотреть тело вместе с мистером Саммерсом, дабы убедиться в правильности его заключения. Я сам также не премину это сделать. Боюсь, несчастный стал жертвой собственной невоздержанности.

— Невоздержанности, сэр? Значит, так вы называете этот единственный злосчастный срыв?

— Как прикажете вас понимать, мистер Тальбот?

— И какую же именно запись вы намереваетесь сделать в судовом журнале?

— Позвольте мне самому решать это, когда и как я сочту нужным, мистер Тальбот.

Я молча поклонился. Засим мы с Олдмедоу вышли из каюты и, полуподдерживая, полуволоча, вывели Брокльбанка. Небольшую эту группу с омерзительно раскисшим толстяком посередине замыкал капитан. Казалось, все пассажиры корабля — обитатели кают, во всяком случае — сгрудились в коридоре и, притихшие, испуганно смотрели на дверь каюты священника. У белой линии, прочерченной на палубе от борта до борта, собралось множество свободных от вахты матросов и едва ли не все переселенцы; они смотрели в нашу сторону, как и мы, в полном молчании. Надо полагать, что какие-то звуки все же раздавались — шум ветра, плеск волн о борт корабля, но не знаю, как другие, а я в те минуты ничего не слышал. Стоящие в коридоре пассажиры расступились, освобождая для нас проход. Возле двери в каюту Колли, точно часовой на посту, стоял Виллер. Венчик седых волос, внушительная лысина и просветленное лицо — я не в силах подобрать другого эпитета, дабы описать его всепонимающее выражение, будто ему ведомы все превратности и все скорби земной юдоли, — придавали его облику ореол святости. Завидев капитана, он поклонился с елейной почтительностью гробовщика на похоронах — или нет, еще вернее, так, словно на плечи ему упало облачение вечно подобострастного бедняги Колли. Хотя по правилам на его месте должен был бы стоять Филлипс, именно Виллер отворил нам дверь в каюту и отступил в сторону. Капитан вошел внутрь. Он пробыл там всего миг, не более, потом вышел, жестом пригласил меня войти, а сам зашагал по трапу и поднялся к себе. Я вошел в каюту без большой охоты, уверяю вас! Несчастный все еще сжимал рукою кольцо рым-болта — и все еще лежал, уткнувшись лицом в подушку, но одеяло теперь было сдвинуто вниз, открывая для обозрения его щеку и шею. Нехотя, робея, приложил я к щеке три пальца и тут же отдернул их, будто ошпаренный. Я не стал, да и не было для меня в том нужды, слушать, дышит ли он. Затем я вышел к его притихшей пастве и кивнул мистеру Олдмедоу, который переступил порог каюты, облизнув побледневшие губы. Он, как и все, в каюте не задержался.

— Что скажете, мистер Тальбот? — спросил, повернувшись ко мне, Саммерс.

— В столь хладном теле не может теплиться жизнь.

Олдмедоу закатил глаза и, мягко скользнув по переборке, осел на пол. Виллер, с тем же выражением неземного знания, быстро пригнул голову бравого офицера вниз и сунул ее между его же коленями. И вот тут, из всех немыслимых в этих обстоятельствах персонажей, появляется — кто бы вы думали? Ну конечно, наш Силен — Брокльбанк, несколько, быть может, протрезвевший, а быть может, напротив, впавший в какой-то необъяснимый хмельной транс. Пошатываясь, вылез он из своей каюты и одним движением стряхнул с себя обеих пытавшихся удержать его дам. Женщины из толпы в коридоре было заверещали, но тотчас же и стихли, зажатые, как в тиски, соединением столь разных чрезвычайных происшествий. Сей господин явился нашим взорам без ничего, в одной рубахе. Нетвердой походкой он решительно направился в каюту Колли и там отшвырнул Саммерса с дороги с такой силой, что старший офицер едва устоял на ногах.

— Знаю я вас, — орал он, — всех, всех знаю! Я творец! Он не умер, а впал в шпячку! У него нервическая горячка. Дайте ему хлебнуть горячительного, и он восстанет…

Я крепко схватил буяна и поволок его прочь. Ко мне присоединился Саммерс. В эту кутерьму затесались еще и Виллер и спотыкающийся на каждом шагу Олдмедоу. Право слово, смерть это все-таки смерть, и уж ежели к этому не относиться с приличествующей серьезностью… С грехом пополам мы выволокли Брокльбанка в коридор, к пассажирам, среди которых снова воцарилось гробовое молчание. Бывают ситуации, когда всякие слова и действия неуместны, — возможно, лучшее, что все они могли сделать, это тихо удалиться. Кое-как мы доставили его назад, к дверям его каюты, под непрерывное бормотание о горячительном и нервической горячке. Его дамы поджидали нас, испуганные и притихшие. Я же, в свою очередь, как и он, непрерывно что-то бормотал.

— Ну, будет вам, дружище, а ну-ка, назад, в койку!

— Нервическая горячка…

— Что за выдумки — какая еще нервическая? Так, теперь в каюту, в каюту, я сказал! Миссис Брокльбанк… Мисс Брокльбанк, прошу вас, помогите… Бога ради…

Они и точно пришли на подмогу и, едва он переступил порог, немедленно захлопнули за ним дверь. Не успел я обернуться, как увидел капитана Андерсона, который вновь спустился по трапу в коридор.

— Итак, джентльмены?

Я ответил за себя и за Олдмедоу:

— Я твердо убежден, капитан Андерсон, что мистер Колли мертв.

Он вперил в меня свои крохотные глазки.

— Я, кажется, слышал, как кто-то упомянул «нервическую горячку»?

В коридор вышел Саммерс, прикрыв за собой дверь в каюту Колли. Удивительно, как он догадался сделать именно то, что следовало. Он стоял, переводя взгляд с капитана на меня и обратно.

— Эти слова произнесены были мистером Брокльбанком, который, сдается мне, не вполне собой владеет, — неохотно сказал я.

Готов поклясться — щеки капитана собрались в складки, в глазах зажглись веселые искорки.

— Однако же мистер Брокльбанк до некоторой степени сведущ в медицине?

Прежде чем я успел выдвинуть свои возражения, он заговорил вновь, на сей раз с властными нотками, благоприобретенными на командной должности:

— Мистер Саммерс! Проследите за выполнением всех положенных приготовлений.

— Слушаюсь, сэр.

Капитан развернулся и поспешным шагом вышел. Далее распоряжения отдавал Саммерс, тем же или почти тем же командным тоном, что и капитан.

— Мистер Виллис!

— Здесь, сэр!

— Приведите сюда парусника с помощником и троих-четверых матросов покрепче. Можете взять наказанных из подвахтенных.

— Есть, сэр.

Здесь не было и следа напускной скорби, которую наши похоронных дел мастера несут как драгоценную печать своей профессии.

Мистер Виллис опрометью бросился на бак. А старший офицер обратился к собравшимся пассажирам — уже в своей обычной мягкой манере:

— Леди и джентльмены, вам лучше не присутствовать при том, что сейчас воспоследует. Могу ли я просить вас освободить коридор? Свежий воздух верхней палубы будет всем полезен. Прошу вас!

Коридор постепенно очистился, и в нем остались только я, Саммерс и услужающие матросы. Дверь каюты Брокльбанка отворилась, и сам хозяин ее застыл на пороге во всей своей чудовищной наготе. С потешной серьезностью он наставительно произнес:

— Джентльмены! Нервическая горячка — это горячка от нервов. Всего наилучшего!

Его изо всех сил потащили назад, он покачнулся, и дверь за ним захлопнулась. Тогда Саммерс обратился ко мне:

— А вы, мистер Тальбот?

— Я следую личной просьбе капитана оказывать вам посильную помощь. Разве эта просьба уже не действительна?

— Полагаю, действие ее прекратилось со смертью несчастного.

— Мы, помнится, рассуждали о том, что значит «noblesse oblige» и «честная игра». Давеча я нашел способ объединить эти два понятия в одно.

— Какое же?

— Справедливость.

Саммерс, по-видимому, что-то обдумывал.

— Вы уже решили, кто будет обвиняемый?

— А вы разве нет?

— Я? Но власть капитана на корабле… и к тому же, сэр, у меня-то нет покровителя.

— Не будьте так уверены, мистер Саммерс.

Какое-то время он ошарашенно смотрел на меня.

— Я?.. — выдохнул он, обретя дар речи.

Однако к нам уже на рысях бежали посланные Виллисом матросы. Саммерс глянул на них, потом на меня.

— Могу я предложить вам пройтись по палубе?

— Глоток бренди был бы, по-моему, больше к месту.

Я направился в пассажирский салон, где обнаружил Олдмедоу, который бесформенным тюком сидел на стуле под большим кормовым окном, держа в руках пустой стакан. Он тяжело дышал и обильно потел. Зато на щеках у него снова играл румянец.

— Чертовски глупо получилось, — пробормотал он, увидев меня. — Сам не знаю, что на меня нашло.

— А как на поле брани? Там вы тоже иногда даете слабину, Олдмедоу? Простите, беру свои слова обратно. Я что-то тоже не в себе. Увидеть мертвеца, да еще в той же позе, в какой я только недавно застал его… а может, он и тогда уже… но теперь, окоченевший, твердый, как… Куда, черт его дери, запропастился стюард? Стюард! Живо бренди мне и добавь еще мистеру Олдмедоу!

— Я понимаю, о чем вы подумали, Тальбот. Скажу вам по чести, я не бывал на поле брани, да и свиста вражеской пули не слыхал, если не считать одного случая, когда в меня целились, но промахнулись на добрый ярд. Какая вдруг тишина на корабле!

Я кинул взгляд в сторону открытой двери салона. Несколько матросов втискивались в каюту Колли. Я захлопнул дверь и снова повернулся лицом к Олдмедоу.

— Скоро все будет кончено, Олдмедоу!.. Вы по-прежнему не в своей тарелке?

— На мне мундир офицера королевской армии, а я до сих пор ни разу не видел мертвеца, кроме разве одного-другого закованного в цепи черномазого, ну да это не в счет. Я совсем раскис — как дотронулся до него. Я, видите ли, родом из Корнуолла.

— С таким-то именем!

— Далеко не все имена начинаются у нас с Тре-, Пол— или Пан-. Господи, какая она скрипучая, наша посудина! И ход у нее теперь какой-то другой, а?

— Да нет, с чего бы.

— Тальбот, а как вы думаете…

— Да, сэр?

— Нет, ничего.

Мы сидели молча, и я упивался приятным ощущением тепла, разливавшегося по жилам от бренди, обращая мало внимания на все остальное. Вскоре появился Саммерс. Позади него я успел заметить кучку матросов, которые уносили куда-то дальше по палубе запеленатый предмет. Саммерс и тот не вполне еще оправился от некоторой бледности.

— Бренди, Саммерс?

Он мотнул головой. Олдмедоу поднялся.

— А мне, я думаю, лучше бы выйти на палубу глотнуть свежего воздуха. Чертовски глупо получилось. Глупее не придумаешь.

Мы с Саммерсом остались одни.

— Мистер Тальбот, — сказал он негромко, — вот вы тут помянули справедливость.

— Да, сэр?

— Вы ведете дневник.

— И что же?..

— Я только это и хотел сказать.

Он многозначительно кивнул мне, поднялся и вышел. Я же остался на месте, размышляя про себя, как мало, в сущности, он меня понимает. Он и не догадывался, что я уже воспользовался этим самым дневником, как не догадывался о моем изначальном намерении предложить мои записи вниманию того, чье мудрое и непредвзятое суждение…

Ваша светлость, Вы изволили дать мне совет практиковаться в искусстве лести. Но как могу я устраивать пробу сил на человеке, который вмиг безошибочно выведет меня на чистую воду? Позвольте же мне ослушаться Вас — но только в этом — и более не пытаться Вам льстить.

Но к делу. Я написал, что обвиняю нашего капитана в злоупотреблении властью; я также доверил бумаге высказанное Саммерсом предположение, что я отчасти сам в этом повинен. Не знаю, чего еще потребно от меня сей пресловутой «справедливости». Сейчас глубокая ночь — и только сию минуту, выводя пером эти слова, я вспомнил о манускрипте Колли, где может обнаружиться еще более неопровержимое свидетельство виновности Вашего крестника и бессердечности капитана! Я только взгляну, что там накропал несчастный малый, и сразу спать.

* * *

Я исполнил свое намерение, о Боже милосердный, — уж лучше б не исполнял! Бедный, бедный Колли, несчастный Роберт Джеймс Колли! Билли Роджерс, Саммерс, разрядивший мушкетон, Деверель и Камбершам, и Андерсон — жестокий, злобный Андерсон! Да ежели есть на свете справедливость… но Вы по сбивчивым и неровным моим каракулям уже можете видеть, до какой степени на меня подействовало прочитанное… и я — я!

Через щели в мою клетушку просачивается свет. Значит, скоро утро. Что же мне делать? Я не могу вручить письмо преподобного Колли, это не имеющее ни начала, ни конца письмо, — не могу вручить его капитану, хотя по правилам именно это, да не покажутся Вам мои слова крючкотворством законника, и следовало бы мне сделать. Но что тогда? Тогда всю эту историю вышвырнут за борт, так или иначе замнут, тогда Колли и точно умрет от «нервической горячки» и на сем все и закончится, а вместе с тем канет в небытие и моя роль в этой истории. Быть может, я казню себя сверх меры? Ведь Андерсон как-никак капитан, и он всегда сошлется на такой-то параграф такого-то раздела морского уложения, найдет оправдание каждому своему поступку. И даже Саммерсу я не могу довериться до конца: на карту поставлена его драгоценная карьера. Он обязан будет сказать, что, хотя я, вероятно, поступил разумно, оставив у себя бумаги священника, однако утаивать их не имел никакого права.

Допустим. Но я и не утаиваю их. Я вижу только один путь добиться справедливости (если разуметь естественную справедливость, а не ту, которую вершат наш капитан и наши суды), и путь этот — передать все свидетельства в руки Вашей светлости. Капитан утверждает, что его вот-вот «спишут на берег». И ежели Вы, как и я, придете к выводу, что в его лице мы имеем не строгого блюстителя дисциплины, а обыкновенного деспота, тогда Вам достаточно будет сказать всего одно слово где надо — и его предсказание сбудется.

А что до меня, то мой портрет прописан в этих записках яснее, чем мне хотелось бы. Поистине так! Поступки, которые я полагал достойными моего положения…

Что ж, так тому и быть. Пусть судят и меня.

Эх, Эдмунд, Эдмунд! Такой промах мог допустить только закоренелый методист. Да разве ты не был убежден в том, что тобою руководят не столько чувства, сколько разум? Разве не жило в тебе ощущение — нет, убеждение, что так легко воспринятая тобой система нравственных постулатов, подразумевавшая человека вообще, основана не столько на чувстве, сколько на игре интеллекта? (Вот тебе еще кое-что, что ты с удовольствием бы порвал и никому никогда не показывал!) После того как я всю ночь напролет читал и писал, голова моя, кажется, идет кругом, но это, надеюсь, мне можно простить. Все вокруг утратило реальные черты, я уже в каком-то полусне. Надо будет раздобыть клею и вклеить записки Колли в мой дневник, дабы они тоже стали составной частью Рукописи Тальбота.

Его сестра не должна узнать правду. И это также довод за то, чтобы не предавать письмо огласке. Он скончался от «нервической горячки» — так что же, ведь и бедная переселенка, миссис Ист, наверное, умрет от какой-нибудь столь же непонятной болезни, не дотянет до берега. Я, кажется, гадал, где раздобыть клею. Пожалуй, это удастся. Бессино копыто. Виллер, поди, знает — наш всеведущий, вездесущий Виллер. Да, и мне нужно все спрятать под замок. Мой дневник теперь как заряженное ружье.

Первой страницы, может двух, недостает. Я сам видел их — у него в руке, когда он шел в пьяном трансе, точнее, шествовал, закинув голову кверху, с улыбкой на лице, будто уже пребывал на небе.

Затем, спустя некоторое время после того, как он забылся хмельным сном, он очнулся — быть может, не вдруг, постепенно приходя в себя. Возможно, сперва был провал и он не понимал, кто он и что он. Но шли минуты, и в один прекрасный момент он вспомнил: преподобный Роберт Джеймс Колли.

Нет, не к чему фантазировать. В тот первый мой визит к нему… Неужели мои слова заставили его осознать все, что он безвозвратно потерял? Собственное достоинство? Уважение товарищей? Мою дружбу? Мое покровительство? И вот тогда, тогда, в нестерпимой душевной муке, он сгреб со стола рукопись, скомкал ее, сунул — все равно куда, лишь бы с глаз долой, как он засунул бы подальше, если б мог, и свою собственную память, — прочь, долой, поглубже, под койку, чтобы не терзаться при виде этих листков невыносимой мыслью

Воображение меня подводит. Ибо несомненно, что он возжелал для себя смерти, но не потому, нет, не потому… не из-за банального в сущности, одного-единственного…

Уж не убил ли он кого… или же, учитывая его сан!..

Нет, это чистое безумие, абсурд. И кого из женщин на том конце судна мог найти он для себя?

А я-то где был? Я мог бы спасти его, думай я чуточку меньше о собственной персоне и об опасности умереть от скуки!

Ох уж эти взвешенные суждения, любопытные наблюдения, фейерверк остроумия — все, чем я намеревался было усладить досуг Вашей светлости. Вместо всего этого перед Вами теперь простое, без прикрас, описание капитана Андерсона заслуг и моих ему услуг.

Итак, предлагаю вниманию Вашей светлости: