Только что вернулся из пассажирского салона, где имел продолжительный разговор с Саммерсом. Разговор этот стоит того, чтобы его записать, хотя не могу избавиться от неприятного чувства, что он меня не красит. Должен сказать, что из всех офицеров на этом судне не кто иной, как Саммерс с честью несет Службу Его Величества. Деверель, естественно, больше джентльмен, но выполняет свои обязанности без должного усердия. Что же до других, то их можно уволить en masse.[38] Памятуя об этом различии, я завел разговор — который, боюсь, Саммерс счел для себя обидным — о том, что желательно, чтобы человека подымали из того социального состояния, в каком он находится первоначально по рождению. С моей стороны это было неосмотрительно, и Саммерс возразил мне, не без горечи в тоне:

— Не знаю, мистер Тальбот, сэр, как это сказать и, право, стоит ли… но вы сами некоторым образом недвусмысленно выразили мнение, что происхождение неудалимым клеймом запечатлено у каждого на лбу.

— Помилуйте, мистер Саммерс… я такого не говорил!

— Не помните?

— Что я должен помнить?

Он долго молчал, а затем…

— Понятно. Так оно и должно быть… с вашей точки зрения. С чего бы вам помнить…

— Что помнить, сэр?

Он снова помолчал. Затем, отведя глаза в сторону переборки, стал читать как по писаному слова следующего предложения:

— «Что ж, Саммерс, разрешите вас поздравить: вы в совершенстве имитируете манеры и речь людей более высокого звания, чем то, в каком родились».

Теперь наступила моя очередь молчать. То, что он сказал, было верно. Ваша светлость может, если пожелает, перелистать назад страницы сего дневника и убедиться: такие слова в нем есть. Я только что проделал это сам и перечитал запись о моей первой встрече с Саммерсом. Надо думать, состояние смятения и замешательства, в которое я впал, не прибавило мне почтенности в глазах Саммерса, но эти слова, эти самые слова в дневнике есть!

— Прошу простить меня, Саммерс. Это… нестерпимо!

— Но верно, сэр, — сказал Саммерс с горечью. — В нашей стране, при всем ее величии, есть обстоятельство, с которым она ничего не может поделать, и это — перевести человека из одного социального класса в другой. Совершенный перевод с одного языка на другой невозможен. Класс — язык Британии.

— Помилуйте, сэр, — возразил я. — Можете мне поверить: совершенный перевод из языка в язык возможен, и я мог бы привести вам тому пример. Так же как и пример совершенного перевода из класса в класс.

— Да-да: «Вы в совершенстве имитируете…»

— Совершенство в том, что вы — джентльмен.

Саммерса бросило в краску, его лицо лишь медленно вновь обретало свою привычную бронзовость. Нужно было поскорее менять предмет разговора.

— Все же, как видите, дорогой мой, мы знаем по крайней мере один пример, когда перевод не удался.

— Вы, должен я полагать, разумеете мистера Колли. Я имел целью затронуть сей предмет.

— Мистер Колли выбился из своего первичного звания без каких-либо достоинств, на которых основывается такое возвышение.

— Не вижу, как его поведение можно отнести на счет его происхождения: нам оно неизвестно.

— Помилуйте. Да оно прописано в его телосложении, в его речи и прежде всего в его привычке трепетать перед вышестоящими. Могу поклясться, он вышел из крестьян благодаря своему елейному раболепию. Например — Бейтс, пожалуйста, бренди! — я могу сколько угодно выпить бренди и ручаюсь, ни один человек, а уж тем паче дамы, не станут свидетелями того, чем мистер Колли позабавил нас и смертельно оскорбил наших дам. Там, в кубрике, он вовсю ублажал себя спиртным, не обладая ни волей, ни воспитанием, которые одни способны удержать разрушительное действие винных паров.

— Мудрая мысль. Прямо для прописи.

— Смейтесь, смейтесь, сэр. Сегодня я не вправе обижаться на вас.

— Тут есть еще одно обстоятельство, и как раз на нем я намеревался заострить ваше внимание. У нас на борту нет врача, а Колли смертельно болен.

— Смертельно болен? Помилуйте! Как это может быть? Он — молодой человек, а плохо ему оттого, что выпил лишнего.

— Если бы. Я разговаривал с его услужающим. Сам заходил к нему в каюту и видел собственными глазами. За много лет службы ни Филлипс, ни я ничего подобного не видывали. Постель загажена, а сам он, хотя и дышит более или менее ровно, лежит на ней ничком, неподвижно, зарывшись в подушку, с накрытой головой. Лежит пластом; одной рукой, закинутой за голову, вцепился в валик, другой сжимает оставшийся в шпангоуте рым-болт.

— Поражаюсь, что вы после этого способны есть.

— А, ерунда! Я попытался перевернуть его на спину.

— Попытались? И, надо думать, перевернули. Вы же в три раза сильнее его.

— Не в таких обстоятельствах.

— Признаюсь, мистер Саммерс, я как-то не заметил за Колли наклонности к необузданности. Правда, рассказывают, будто Старший наставник в собственном моем колледже как-то чересчур обильно пообедал перед богослужением, так что с трудом поднялся с места, направился в алтарь, чуть было не плюхнулся там, но удержался за медного орла и во всеуслышание произнес: «Быть бы мне на полу, если б не эта гадова птичка». Смею думать, вы об этой истории не слышали.

Мистер Саммерс покачал головой.

— Я много пропадал за границей, — отвечал он со всей серьезностью. — Это событие почему-то не наделало много шума в тех краях, где я тогда нес Службу Его Величества.

— Это была сенсация, настоящая сенсация! И смею вас уверить, наш молодчик, Колли, еще подымет голову.

Саммерс уставился в свою непочатую рюмку:

— В нем какая-то странная сила. Что-то вроде ньютоновой силы притяжения. Рука, которая держит рым-болт, словно стальная. И лежит он, вдавившись в койку всем телом, — она даже провисла под ним! — словно тело у него из свинца.

— Ну пусть себе там и лежит.

— И это все, мистер Тальбот? Вы так же равнодушны к судьбе этого бедолаги, как и остальные?

— Я не являюсь офицером этого корабля.

— Тем паче вы можете помочь, сэр.

— Каким образом?

— Вы позволите говорить с вами напрямик, сэр? В таком случае… припомните, как с ним, этим Колли, обращались.

— Как? Сначала он был предметом особой неприязни одного лица, затем предметом всеобщего пренебрежения, перешедшего в презрение даже еще до его последней… выходки.

Саммерс повернул голову и вперил глаза в огромное кормовое окно, потом вновь перевел их на меня.

— То, что я решил сказать вам, может… если я ошибся в вашем нраве, может стоить мне всей моей карьеры.

— Что? В моем нраве? Вы изучали, какой у меня нрав? Вы сами ставите себя…

— Простите мою дерзость, сэр… у меня и близко в уме не было уязвлять вас, и если бы я не считал… положение просто отчаянное…

— Какое положение, Бога ради?

— Мы знаем, кто вы по рождению и какую должность займете… что тут говорить… и мужчины и женщины будут заискивать перед вами в надежде или расчете преклонить к себе губернаторское ухо…

— Бог мой… мистер Саммерс!

— Погодите! Прошу понять меня, мистер Тальбот… Я ни на что не претендую! Не ропщу и не осуждаю!

— Не претендуете? Ваши слова весьма и весьма похожи на это, сэр!

Я наполовину поднялся с места, но Саммерс протянул ко мне руку, и в этом жесте была такая простая… «мольба», так, наверное, следует его определить, что я снова уселся.

— Продолжайте, раз вам так уж необходимо!

— Я обращаюсь к вам не ради себя.

Какое-то время мы оба молчали. Потом Саммерс глубоко сглотнул, словно и впрямь только что опрокинул в рот полную рюмку.

— Сэр, вы воспользовались вашим рождением и будущей должностью, чтобы заручиться исключительно высокой степенью внимания и комфорта… Я не ропщу и не осуждаю… упаси Господь! Кто я такой, чтобы оспаривать обычаи нашего общества и, если угодно, законы природы? Словом, вы употребили привилегии, которые дает ваше положение. Я призываю вас принять на себя ответственность, которую оно на вас возлагает.

В течение, может быть, полминуты — ибо что есть время на корабле или, возвращаясь к той странной метафоре человеческого существования, которая возникла у меня, когда Колли нам себя показывал, что есть время в театре? — в течение этого времени, долгого или короткого, я испытал целую гамму чувств: гнев, думается, смущение, раздражение, слова Саммерса позабавили меня и привели в замешательство, но больше всего раздосадовало то, что я только сейчас осознал, насколько состояние мистера Колли серьезно.

— Вы позволили себе неслыханную дерзость, мистер Саммерс!

Но туман, застлавший мне глаза, рассеялся, и я увидел, что под загаром лицо старшего офицера покрывает смертельная бледность.

— Дайте мне подумать, голубчик! Стюард! Еще виски!

Бейтс принес виски бегом: должно быть, я отдал заказ голосом куда более властным, чем имел обыкновение. Пить сразу я не стал; сидел и глазел на рюмку.

Что там греха таить — во всем, что сказал Саммерс, была чистая правда!

Повременив немного, он заговорил опять:

— Ваш визит, сэр, к такому, как он…

— Я? В эту вонючую дыру?

— Есть выражение, сэр, в точности отвечающее этому делу — noblesse oblige.[39]

— Идите вы к черту с вашим французским, Саммерс! Но вот что я вам скажу, а там выбирайте сами! Я люблю честную игру!

— Это я готов принять.

— Вы? Какое бесподобное великодушие, сэр!

Мы снова замолчали. И когда я наконец заговорил, голос мой, надо полагать, звучал достаточно резко:

— Вот что, Саммерс. Вы были правы, ничего не скажешь. Я пренебрег своими обязанностями. Но тем, кто поправляет других за стенами школы, вряд ли стоит ждать благодарности.

— Боюсь, что так.

Это было уже чересчур.

— Можете не бояться, любезный! Какой же канальей — низкой, мстительной, мелочной — вы меня считаете? Только из-за меня ваша бесценная карьера не пострадает. Мне вовсе не улыбается оказаться в одной куче с нашим врагом!

Тут в салон вошел Деверель с Брокльбанком и еще несколькими лицами; разговор по необходимости стал общим. При первой возможности я, забрав свое бренди, вернулся к себе в каюту и принялся соображать, что делать. Кликнув Виллера, я велел ему прислать ко мне Филлипса, и этот ловкач имел наглость спросить, зачем мне тот понадобился. Я послал его заниматься собственным делом в весьма определенных выражениях. Филлипс не замедлил явиться.

— Вот что, Филлипс. Я собираюсь к мистеру Колли. Но от вида и запаха комнаты, где лежит больной, меня мутит. Приберите там, и по возможности койку. А когда справитесь, дайте знать.

Мне было показалось, что Филлипс хочет возразить, но он, видимо, передумал и молча удалился. Виллер снова просунул голову в дверь, но я еще не остыл и хорошенько протер его с песочком: если ему нечего делать, пусть пойдет в каюту напротив и поможет Филлипсу. Виллер мгновенно исчез. Прошел добрый час, прежде чем Филлипс постучал в мою дверь и доложил, что почистил, сколько мог. Я отблагодарил его и, страшась увидеть самое худшее, пересек коридор, сопровождаемый не только Филлипсом, но и Виллером, который толкался рядом, словно в расчете получить полгинеи за то, что дал возможность Филлипсу заработать на мне. Эти услужающие так же корыстны, как приходские священники по части платы за крестины, свадьбы и похороны! Они было вознамерились караулить у дверей каюты мистера Колли, но я сказал, чтобы и духу их не было, и подождал, пока они не убрались. Тогда я вошел.

Клетушка Колли была зеркальным отражением моей. Хотя Филлипс и не сумел полностью избавить ее от зловония, он почти достиг желаемого результата, побрызгав всюду какой-то острой, но не отвратной пахучей жидкостью. Колли лежал так, как это описал Саммерс. Одной рукой он сжимал металлическое кольцо, которое оба, Фальконер и Саммерс, назвали рым-болтом. Его стриженная ежиком голова была вжата в валик, лицо повернуто к стене. Я стоял у койки в растерянности. У меня не было опыта по части посещения больных.

— Мистер Колли!

Ответа не последовало. Я попытался снова:

— Мистер Колли, сэр. Вот уже несколько дней, как мне захотелось поближе познакомиться с вами. Но вы не появлялись. Это дурно с вашей стороны, сэр. Могу я надеяться разделить ваше общество сегодня на палубе?

Это звучало вполне пристойно, подумал я, откинув сомнения. Я был совершенно уверен, что мои слова непременно подымут у этого малого дух; у меня даже мелькнула мысль о тягостной скуке, которую придется испытать в его обществе, и это несколько ослабило мою решимость расшевелить его. Я дал задний ход.

— Что ж, сэр, пусть не сегодня, пусть когда вы сможете! Я буду ждать вас. Прошу вас пожаловать ко мне!

Ну не глупо ли было произносить такие речи? Это звучало прямым приглашением этому болвану докучать мне, когда ему заблагорассудится. Я попятился к двери и повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Виллер и Филлипс прыснули в разные стороны. Я оглядел каюту. Она была обставлена скуднее моей. На полке стояла Библия, молитвенник и какая-то грязная, с «ослиными ушами» книга, купленная, скорее всего, сильно подержанной и заново переплетенная в коричневый картон, которая оказалась Classes Plantarum[40]. Другие были богословскими, и среди прочих «Вечный покой святых» Ричарда Бакстера. На откинутой доске стола лежала стопка исписанных листов. Я закрыл за собой дверь и шагнул к своей клетушке.

Не успел я еще открыть в нее дверь, как услышал за спиной шаги Саммерса. Он, как выяснилось, следил за моими передвижениями. Я жестом пригласил его войти.

— Ну как там, мистер Тальбот?

— Я не добился от него никакого отклика. Но посетить его, как вы изволили видеть, посетил. Полагаю, я взял на себя ответственность, на которую вы любезно мне указали. Больше я ничего сделать не могу.

К моему удивлению, Саммерс поднес к губам рюмку виски. Он принес ее тайком или, по крайней мере, незаметно — впрочем, кто стал бы высматривать подобный предмет в руках столь известного своей воздержанностью человека?

— Саммерс… дорогой мой Саммерс! Никак вы научились попивать!

Что это не так, было видно яснее ясного. Он захлебнулся и закашлялся при первом же глотке.

— Вам надо практиковаться, голубчик! С Деверелем и со мной иногда!

Он глотнул еще, глубоко вздохнул.

— Мистер Тальбот, вы сказали, что сегодня не можете на меня сердиться. Вы шутили, но это было слово джентльмена. И вот я снова вынужден прибегнуть к вам.

— Я устал от всей этой истории.

— Ручаюсь, мистер Тальбот, что беспокою вас в последний раз.

Я развернул парусиновый стул и плюхнулся на него.

— Ладно, выкладывайте, что считаете нужным.

— Кто несет ответственность за состояние этого человека?

— Колли? Черт его дери! Он сам! И не будем ходить вокруг да около, как две набожные старые девы! Вам желательно расширить круг несущих ответственность, так ведь? Вы, разумеется, включите капитана. Согласен. Кто еще? Камбершам? Деверель? Вы сами? Вахта правого борта? Весь мир?

— Я буду откровенен, сэр. Лучшим лекарством для Колли было бы дружеское посещение капитана, перед которым он испытывает благоговейный страх. А единственный человек на борту, обладающий достаточным влиянием, чтобы подвигнуть капитана на такой шаг, это вы.

— И еще раз черт дери! Потому что я не стану ввязываться.

— Вы сказали, мне желательно «расширить круг несущих ответственность». Позвольте это сделать. Вы тот, на ком лежит самая большая…

— Боже всемилостивый! Саммерс, вы что…

— Погодите! Погодите!

— Вы что, пьяны?

— Я сказал, что буду откровенен. Я готов к расплате, сэр, хотя знаю: теперь угроза моей карьере будет исходить от вас, и куда большая, чем от французов! Они, в конце концов, могут только убить меня или искалечить… а вы…

— Вы таки пьяны… без всякого сомнения!

— Если бы вы не бросили, дерзко и беспечно, вызов капитану, если бы не воспользовались своим званием, возможностями и связями, чтобы нанести удар по самым основам его власти, ничего этого, возможно, и не случилось. Да, он — бурбон и терпеть не может служителей церкви и секрета из этого не делает. Но если бы тогда вы не вели себя так, как вели, он минутой спустя не обрушился бы на Колли, излив на него свой гнев, не унижал бы его, потому что не мог унизить вас.

— Если бы у Колли хватило ума прочесть «Правила» капитана Андерсона…

— Вы такой же пассажир, как он. Вы их прочли?

При всем моем раздражении я мысленно вернулся вспять. В какой-то степени он был прав… нет, полностью прав. В первый мой день Виллер пробормотал что-то насчет «Правил»… что они висят в коридоре за дверью моей каюты и что в удобное для меня время мне надо…

— Вы прочли их, мистер Тальбот?

— Нет.

Не приходилось ли Вашей светлости отмечать странное явление: когда сидишь, а не стоишь столбом, чувствуешь себя спокойнее или, по крайней мере, стремишься к этому. Не скажу, что мое раздражение рассеялось, но оно не усиливалось. И Саммерс — словно ему тоже важно было, чтобы мы оба не раскалялись, — присел на край моей койки и, таким образом, теперь смотрел на меня немного сверху вниз. При таком взаимном местоположении наш разговор неизбежно казался наставительным.

— «Правила» капитана Андерсона показались бы вам такими же бурбонскими, как он сам. Но они безоговорочно необходимы. И те, что предписаны пассажирам, вызваны той же насущной надобностью, что и остальные.

— И прекрасно, прекрасно.

— Вы не видели корабль в критический момент, сэр. Судно может опрокинуться и затонуть за считанные секунды. Несведущие в морском деле пассажиры, которые толкутся под ногами, мешая выполнять приказы, а то и расслышать их…

— Будет. Достаточно.

— Надеюсь, что так.

— Вы уверены, что на мне не лежит ответственность еще за какие-нибудь напасти? Скажем, за выкидыш у миссис Ист?

— Нашего капитана можно побудить отнестись по-дружески к недужному…

— Скажите, Саммерс, с чего это вы так хлопочете вокруг этого Колли?

Он допил виски и встал.

— Честная игра, noblesse oblige. Я не получил такого образования, как вы, сэр; мое было сугубо практическим. Но я знаю слово, которое — как бы это выразиться — стоит в одном ряду с обоими этими выражениями. Надеюсь, вы его отыщете.

Сказав это, он быстро вышел из моей клетушки и удалился в неизвестном направлении, оставив меня во власти целой гаммы чувств! Гнев, да, замешательство, да, — но вместе с тем и какое-то то ли грустное, то ли веселое недоумение оттого, что за один день тот же учитель преподал мне два урока сразу! Я клял его, непрошеного ментора, на чем свет стоит, потом стал клясть его вполсилы: все-таки он был славный малый, неважно, что из простых. Какого черта он лез ко мне с моими обязанностями?

То ли это слово? Удивительный малый, ничего не скажешь! Случай «перевода», право, такой же удачный, как Ваш, милорд! Все эти бесконечные расстояния из одного конца Британского корабля до другого! Слышишь, как он на палубе отдает команду… а потом застаешь его с рюмкой в руке… и переходя от одного предложения к другому, он может, употребив самый забубенный морской жаргон в первом, избрать лексику обыкновенного диалога между джентльменами во втором. Теперь, когда кровь во мне поостыла, я иначе взглянул на наш разговор: он считал, что как офицер идет на огромный риск, говоря со мной так, и я снова невесело рассмеялся. Переходя на нашу театральную терминологию, можно характеризовать его ремаркой: «Входит хороший человек!»

Так, подумал я, есть нечто общее между хорошими людьми и детьми — их нельзя разочаровывать! Только половина этого треклятого дела сделана. Я посетил страждущего — теперь мне надлежало употребить свое влияние, чтобы наладить отношения между Колли и нашим букой капитаном. Признаюсь, сия перспектива меня порядком пугала. Я снова отправился в пассажирский салон и потребовал бренди и к вечеру, по правде сказать, оказался не в состоянии мыслить здраво. Думается, это получилось у меня намеренно и было попыткой оттянуть то, что, я знал, будет нелегким диалогом. Наконец я величавой — назовем ее так — походкой дошел до моей койки и, насколько помнится, с помощью Виллера в нее улегся. Я, что и говорить, был изрядно подшофе и крепко заснул, проснувшись позже с головной болью и позывами к тошноте. Я посмотрел на мой репетир — было раннее утро. Храпел вовсю мистер Брокльбанк. Из соседней клетушки доносились неясные звуки, по которым я заключил, что прекрасная Зенобия принимает у себя очередного возлюбленного, или, скажем так, клиента. Что, ей тоже, спросил я себя, желательно было преклонить к себе губернаторское ухо? Может быть, в один прекрасный день она подойдет ко мне с просьбой о заказе на парадный портрет губернатора, который исполнит мистер Брокльбанк? Кисло стало мне на душе в такой ранний час от этой мысли, навеянной откровенностью Саммерса. Воздух в каюте стоял спертый, я накинул пальто, сунул ноги в шлепанцы и ощупью выбрался на палубу. Там было уже достаточно светло, чтобы различать, где корабль, где море, а где небо, но не более того. Я вспомнил о своем решении поговорить с капитаном насчет Колли, и меня взяла оторопь. То, что в приподнятом градусами состоянии казалось нудной обязанностью, сейчас представилось крайне неприятным делом. В памяти всплыло, что капитан, как говорили, совершает по утрам на мостике моцион, но столь раннее время и место вряд ли годились для разговора.

Тем не менее под воздействием стылого воздуха, при всем его возможном вреде для здоровья, головная боль, тошнота и даже некоторая стесненность в преддверии объяснения с капитаном почти рассеялись. Поэтому я заставил себя ходить туда и обратно между кормовой частью палубы и грот-мачтой. Вышагивая взад-вперед, я пытался обдумать создавшееся положение со всех сторон. Нам предстояло еще немало месяцев плыть на этом судне в обществе капитана Андерсона. Ни чувства приязни, ни уважения он у меня не вызывал, и я не мог относиться к нему иначе как к мелкому деспоту. Попытка — о большем не могло быть и речи — помочь несчастному Колли могла лишь усугубить чувство неприязни, существовавшее в границах официально не объявленного перемирия, которое мы между собой заключили. Капитан принял мой статус — крестника Вашей светлости, et cetera. Я принял его статус — капитана одного из кораблей Его Величества. Пределы власти, которые он имел над пассажирами, были неопределенны, как и пределы моего возможного влияния на лиц, над ним стоящих! Подобно двум псам, опасавшимся силы друг друга, мы осторожно ходили вокруг друг друга. И теперь мне предстояло попытаться повлиять на его обращение с презираемым представителем клана, который он ненавидел. Следственно, если я не сумею проявить неимоверную осмотрительность, я могу оказаться ему обязанным. Эта мысль была для меня нестерпима. И в течение моих долгих размышлений я позволил себе не одно «черт возьми» и «черт подери»! И было уже решил отказаться от этого предприятия.

Однако сырой, но ласковый воздух южных широт — каким бы ни было его последующее воздействие — несомненно можно порекомендовать как средство от головной боли и расстроенного живота! С каждой минутой я чувствовал себя все лучше и все больше способным мыслить здраво и взвешивать свои действия. Тем, кто стремятся к карьере государственного деятеля или чье рождение делает ее для них неизбежной, весьма полезно подвергнуть себя испытаниям морского путешествия, подобного нашему! Помнится, как ясно определилось в моем уме, что благоволением Вашей светлости я не только получил многолетнюю службу в новом, еще неоформившемся обществе, но также благо путешествия, которое дало мне время на размышление и на упражнение моих недюжинных мыслительных способностей. Я решил, что должен действовать по принципу наименьшего насилия. Что могло бы побудить капитана Андерсона поступить так, как мне хотелось? Существовало ли для него что-либо важнее собственной корысти? Несчастный заморыш, мистер Колли! Тут не было ни малейших сомнений. Лежала или не лежала на мне часть вины за его состояние, как утверждал Саммерс, еще вопрос, а вот что со стороны капитана Колли подвергся гонениям, ни малейших сомнений не вызывало. А то, что он тут и сам сделал из себя посмешище, не имело отношения к делу. И Деверель, и юный Томми Тейлор, и сам старший офицер Саммерс — все они давали понять, что капитан Андерсон, неважно по какой причине, намеренно сделал его жизнь на борту невыносимой. Черт бы все это побрал, но никакого иного слова, чтобы привести к общему знаменателю Саммерсово noblesse oblige и мою «честную игру», кроме «справедливость» я не знаю. Вот оно — большое, взятое из прописей слово, на которое можно наткнуться, словно на риф, вставший посреди океана! И было в нем что-то пугающее: ведь оно вылезло из школы, из университета прямо на деревянную обшивку военного корабля — иными словами, на скрижали деспотизма в малых масштабах. Ну а как насчет моей карьеры?

И все же меня грела вера Саммерса в мои возможности и еще больше — с каким доверием он взывал к моему чувству справедливости. Удивительные мы существа. Взять хотя бы меня самого. Всего несколько недель назад я ставил себя выше некуда только потому, что моя матушка рыдала, расставаясь со мной, а теперь греюсь у чахлого огонька — одобрения какого-то лейтенанта!

Так или иначе, но в конечном итоге я понял, как мне действовать.