Сад тянулся вплоть до самого утеса и заканчивался на его обрывистых склонах. Здесь на кручах росли самые разнообразные растения. Сюда, конечно, можно было добраться, но чаще всего такие уголки не трогали, оставляя их в естественном виде. Тут можно было увидеть и райскую водянку с удивительными листьями, светло-сиреневыми снизу и нежнозелеными с белыми прожилками сверху; и тонкие, молодые дикие вязы с уродливыми наростами; они цвели какими-то не сочными, суховатыми цветами, похожими на безе из крови; и всюду — заросли жемчужно-серого сияющего сонника, длинные мясистые кисти гарриги, цепляющиеся за нижние ветки араукарий, журчалки, голубые майянги, всевозможные виды вероники поручейной, скрывающей в своем зеленом ковре веселых лягушат; и кормарин, и тростники, и недотыка обыкновенная. А еще — масса живучих, неприхотливых цветов, жмущихся в расселинах скал, живой занавесью обволакивающих стены, окружающие сад, ползущих, как водоросли, по земле, одним словом, вылезающих отовсюду, или же скромно обвивающих металлические прутья решетки. Дальше, на равнине, сад был разбит на сочные и свежие лужайки, изрезанные посыпанными гравием дорожками. Самые разные деревья вонзали в почву свои узловатые стволы.

Тут-то и решили прогуляться Жакмор и Анжель, уставшие от бессонной ночи. Утес окутывал кристально чистый морской воздух. На небе, на месте солнца, зияла полыхающая дыра правильной формы.

— Неплохой у вас сад, — недолго думая, сказал Жакмор. — И давно вы здесь живете?

— Уже два года, — ответил Анжель. — С совестью у меня было не в порядке. Столько всего натворил...

— Еще не вечер. Не все еще потеряно.

— Так-то оно так. Только я к этому пришел далеко не столь быстро, как вы.

Жакмор покачал головой.

— Мне всегда все выкладывают, — заметил он, — и в конце концов я узнаю людей до самой сути. Кстати, вы не посоветуете, кого тут можно подвергнуть психоанализу?

— Да кого угодно, — ответил Анжель, — няня, например, всегда в вашем распоряжении. Да и деревенские не откажутся. Они, правда, несколько грубоваты, но люди занятные и к тому же зажиточные.

Жакмор потер руки от удовольствия.

— Мне понадобится куча народу. Я самый настоящий пожиратель умов!

— То есть?

— Сейчас объясню. Начну с того, зачем я сюда приехал. Я искал какой-нибудь тихий уголок, где можно было бы поэкспериментировать. Ну вот, а теперь представьте-ка себе нашего Жакморчика этаким пустым сосудом.

— Бочкой что ли? Вы, наверное, пьяны?

— Не об этом речь. Просто во мне пусто. Только движения, рефлексы и повадки. А мне хочется наполниться. Вот поэтому я и занимаюсь психоанализом. Но моя пустая бочка — это бочка Данаид: в ней ничего не задерживается. Извлекаю из людей их мысли, комплексы, их колебания, а внутри меня ничего не задерживается. Не усваиваю. Или усваиваю слишком хорошо, что одно и тоже. Правда, словечки разные, ярлыки и события у меня все хранятся; мне известны понятия, которыми обозначают те или иные страсти и эмоции, но сам я ни того, ни другого не испытываю.

— Так что с этим вашим экспериментом? Все-таки вас это привлекает? — спросил Анжель.

— Да, конечно, меня это привлекает, хочется поставить свой великий опыт. Но вы не совсем понимаете, о чем речь. Представьте, я провожу самый полный, интегральный психоанализ и становлюсь ясновидящим.

Анжель пожал плечами.

— А что, до вас такого никто не делал?

— Нет, — ответил Жакмор. — Тот, с кем я буду работать, должен будет рассказать мне все. Абсолютно все. Свои самые сокровенные мысли. Самые страшные тайны, то, в чем он не решается признаться самому себе; должны раскрыться самые глубины его существа и даже то, что лежит еще глубже. Никто из психоаналитиков ничего подобного еще не делал. Мне нужно узнать, как далеко можно зайти. Я жажду иметь влечения и страсти, и я заберу их у окружающих. Очевидно, мне это до сих пор не удавалось потому, что я уходил недостаточно глубоко. Я хочу чего-то вроде отождествления с другим человеком. Знать о существовании страстей и не испытывать их — это ужасно.

— Раз у вас есть хотя бы это желание, значит, вы не совсем пусты, — сказал Анжель.

— У меня нет никакого мотива поступать, скажем, так, а не иначе. Вот эти-то мотивы я и хочу забрать у людей.

Они приближались к дальней стене сада. Монотонность каменной стены нарушали высокие позолоченные ворота, симметрично расположенные по отношению к тем, через которые Жакмор вошел в сад накануне.

— Позвольте мне еще раз повторить, дружище, что желание иметь желания — уже страсть. Сами видите, как она побуждает вас к действию.

Поглаживая рыжую бороду, психиатр рассмеялся.

— Но, в то же время, это указывает и на недостаток желаний, — заметил он.

— Да нет же. Чтобы у вас не было ни желаний, ни предпочтений, вас следовало бы поместить в абсолютно нейтральную социальную среду. Вы должны быть свободны от каких бы то ни было влияний, равно как и от груза предшествующего душевного опыта.

— Это как раз и есть мой случай, — сказал Жакмор. — Взгляните в мое удостоверение личности. Я родился в прошлом году, таким, каким вы меня видите сейчас. Вы, собственно, можете убедиться в этом сами.

И он протянул Анжелю свое удостоверение. Тот стал внимательно его рассматривать.

— Все точно. Но здесь ошибка, — сказал он, возвращая документ.

— Звучит как парадокс, — возмутился Жакмор.

— Но согласитесь, одно прекрасно дополняет другое: именно так там и написано, но то, что написано — это ошибка».

— При мне даже табличка была: «Психиатр. Пустой. Наполнить.» Табличка, понимаете? Какие после этого могут быть дискуссии? Что написано пером... То есть стремление заполнить во мне пустоту исходит не от меня. Все было разыграно заранее, и я был изначально не свободен.

— А вот и нет. Раз у вас есть желание, значит, вы свободны, — сказал Анжель.

— А если бы у меня вообще никаких желаний не было, даже этого?

— Тогда вы были бы мертвы.

— Ах, черт вас возьми! — воскликнул Жакмор. — Не буду больше с вами спорить. Вы на меня страх нагоняете.

Они вышли за калитку и направились по дороге, ведущей в деревню. Их ноги утопали в белесой пыли. Вдоль дороги росла ярко-зеленая губчатая трава цилиндрической формы, напоминающая карандаши из желатина.

— Но послушайте, — сказал Жакмор, — ведь дело обстоит как раз наоборот. Свободен только тот, у кого нет желаний. Истинно свободное существо, вероятно, не знает никаких желаний. А поскольку я ничего не желаю, то, следовательно, и свободен.

— Нет, не так, — возразил Анжель. — Раз вы желаете иметь желания, значит, вы уже чего-то желаете, и все ваши построения ложны.

— Те-те-те! — воскликнул Жакмор, все больше раздражаясь. — Да ведь хотеть чего-либо означает быть прикованным к своему желанию.

— Вовсе нет, — отозвался Анжель. — Свобода — это желание, порожденное вашей волей. Впрочем... — и он умолк.

— Впрочем, вы просто мне голову морочите, и все, — сказал Жакмор. — Я подвергну психоанализу здешнюю публику и выужу их истинные желания, мотивы поступков, предрасположенности — в общем, все, а вы меня уже достали.

— Ну хорошо, — задумчиво предложил Анжель, — давайте поставим опыт. Попробуйте хотя бы на мгновение совершенно отказаться от мысли завладеть чужими желаниями. Попытайтесь, только по-честному.

— Идет, — ответил Жакмор.

Они остановились у обочины дороги. Психиатр закрыл глаза и, казалось, полностью расслабился. Анжель внимательно наблюдал за ним. И вдруг словно все краски сошли с лица Жакмора. Мало-помалу какая-то прозрачность стала заполнять открытые взору части его тела, руки, шею, лицо.

— Взгляните на свои пальцы, — прошептал Анжель.

Жакмор открыл глаза. Пальцев как бы не было. Сквозь прозрачную правую кисть он увидел лежащий на земле черный камушек. Но как только он окончательно пришел в себя, прозрачность исчезла, и тело вновь обрело свою обычную плотность.

— Вот видите, — сказал Анжель, — в состоянии абсолютного расслабления вы перестаете существовать.

— Ого! Вы действительно полны иллюзий! Неужели вы думаете, что ловко проделанный фокус может вот так сразу меня переубедить... Лучше объясните, как вы это делаете...

— Итак, — продолжал Анжель, — теперь все ясно: вы лицемерны и невосприимчивы к очевидному. Что ж, это в порядке вещей. У психиатра совесть должна быть нечиста.

Они дошли до околицы деревни и, не сговариваясь, повернули назад.

— Ваша жена хочет увидеть вас, — сказал Жакмор.

— Как вы можете это знать?

— Чувствую. Ведь я идеалист, — ответил Жакмор.

Вернувшись, они поднялись по лестнице на второй этаж. Резные дубовые перила услужливо сплющились под твердой рукой Жакмора. Анжель вошел первым в спальню Клементины.