28 окромября

— Да, дни становятся короче, — думала Клементина. — Дни становятся короче, а это значит, что пора подумать о зиме и весне.

Эти времена года таят в себе несчетное количество опасностей, о которых с отчаянием вспоминалось еще летом, но предстающих во всех подробностях именно сейчас, когда дни становятся все короче, листья опадают, а земля начинает пахнуть мокрой теплой собачьей шерстью. Стужебрь, месяц холодных моросящих дождей. А ведь дождь может где угодно произвести множество неприятностей, например, затопить поля, залить тополя, закрутить кругаля. Или вдруг внезапно подморозит, Ситроен подхватит двустороннюю бронхопневмонию, и вот он уже кашляет и харкает кровью, а его несчастная мать, сидя у изголовья, склоняется над маленьким осунувшимся личиком, на которое невозможно смотреть без боли; а в это время другие дети, воспользовавшись отсутствием присмотра, выбегают на улицу в тапочках и простужаются в свою очередь; у каждого ребенка свой вирус, невозможно ухаживать за троими одновременно, и мать истаптывает, стесывает свои ноги, бегая из комнаты в комнату. Но даже и на культях, которые кровоточат, оставляя за собой красные лужицы на холодном кафеле, мать мечется от кроватки к кроватке с подносом и лекарствами. А микробы из трех изолированных комнат несутся за ней и постепенно начинают объединяться, объединяться, и от этого тройственного союза рождается омерзительный гибрид, чудовищный микробище; его можно разглядеть невооруженным глазом, он обладает кошмарным, присущим только ему свойством провоцировать увеличение лимфатических узлов, таких нежных и ставших ужасными висящими гроздьями на тельцах детей; наступает момент, и вздувшиеся нарывы лопаются, а микробы вместе с гноем вытекают из ран; да, да, вот что может принести с собой невинный серенький дождичек в окромябре, и довершит дело ветер стужебря; но ветру, ах, все теперь, ветру не удастся больше сломать тяжелые ветви деревьев и сбросить их на головы невинных. Хотя, ветер и сам способен отомстить; возьмет, например, и своим могучим дыханием как влепит здоровенную пощечину морю, поднимутся высоченные волны, и брызги перемахнут через размокший утес; а в одной из этих милых брызг спрячется микроскопическая ракушка; в это самое время Жоэль как раз любуется волнами, и вот легчайшее, почти неуловимое дуновение брызг, и ракушечка попадает ему в глаз. Правда, она тут же выскакивает, Жоэль рукавом трет глаза, и вроде бы ничего страшного не случилось, но в глазу осталась едва заметная царапинка; с каждым днем ранка увеличивается, и вот его глаз, о Господи, глаз моего Жоэля, словно у старика, много смотревшего на солнце, становится белым, как свернувшийся белок, а второй глаз, пораженный еще нераспознанной болезнью, слепо смотрит в небо; О Боже, мой Жоэль и слепой... а брызги все заливают и заливают утес, и земля, как сахар, размягчается под слоем пены, и, как сахар, тает, тает, наконец, размокает совсем и начинает течь вниз, а там, Господи боже мой, Ситроен и Ноэль, и вот расплавленная земля, как холодная лава, сбивает детей с ног и тащит за собой, несколько секунд легкие детские тела удерживаются на поверхности темного грязного потока, а затем он поглощает их, и земля, о, земля забивает им рты; так кричите же, кричите, зовите на помощь!

Дом содрогнулся от вопля Клементины. Но никто ей не ответил; она, обезумев, металась от нижних ступенек лестницы в холле до дорожки в сад, рыдая и громко призывая своих детей. А ведь еще и не стемнело, стояли всего лишь бледные сероватые сумерки, да слышался далекий гул волн. Совершенно потеряв голову, она побежала к утесу. Потом вдруг решила, что они спят, бросилась назад в дом, но мысль о колодце остановила ее на полдороге, она свернула, подбежала к колодцу и для успокоения приподняла тяжелую дубовую крышку. Наконец, она добралась до дома, и, шатаясь, еле дыша, обошла все комнаты снизу доверху, затем снова вышла в сад. Клементина звала их не переставая, и от сильного волнения голос ее начинал хрипнуть. Вдруг, озаренная интуицией, Клементина кинулась к садовой калитке. Она была открыта. Клементина быстро пошла вперед по дороге. Метров через пятьдесят она столкнулась с Жакмором, который возвращался из деревни. Он шел очень медленно, задрав голову вверх, полностью поглощенный созерцанием птиц. Клементина схватила его за отвороты пиджака и пронзительно выкрикнула:

— Где, где они? Ну, говорите же!

Жакмор вздрогнул от неожиданности.

— Кто? — спросил он, пытаясь понять, чего хочет от него Клементина. Его глаза, совсем сварившись от воздушного света, так и мельтешили перед ним.

— Да дети, конечно! Калитка открыта! Кто открыл ее? Они убежали!

— Да нет, никуда они не убежали, калитку открыл я, когда выходил. А потом, если бы и убежали, я бы их обязательно встретил.

— А, так это вы! — задохнулась Клементина. — Чтоб вам пусто было! Значит, они потерялись из-за вас!

— Ох-хо-хо, да плевали они на то, что там за оградой, сами у них спросите, у них нет ни малейшего желания выйти из сада!

— Это они вам так говорят! Неужели вы думаете, что мои дети недостаточно умны, чтобы обвести вас вокруг пальца! Скорее! Бежим!

— А вы везде искали? — спросил Жакмор, хватая ее за рукав. Состояние Клементины начинало волновать его.

— Везде! — зарыдала Клементина. — Даже в колодце.

— Да, все это весьма неприятно, — сказал Жакмор и машинально взглянул на небо в последний раз. Три черных птицы перестали играть с отвечайками и теперь стремительно неслись к земле. Лишь на секунду разгадка мелькнула в уме Жакмора, но он тут же отбросил эту нелепую, безумную мысль; и действительно, где они могут быть? А глаза его продолжали следить за полетом птиц; очень скоро они скрылись за утесом.

— А вы везде искали? — спросил Жакмор, хватая Клементину за рукав. Он бежал первым. Клементина, рыдая и задыхаясь, еле поспевала за ним. Но, тем не менее, она, войдя в сад, чуть-чуть задержалась, чтобы прикрыть за собой калитку. Когда они ворвались в дом, то увидели Ситроена, спокойно спускавшегося с лестницы. Клементина метнулась к нему, будто разъяренный зверь. Жакмор, слегка растроганный, наблюдал сцену, скромненько стоя в сторонке. Клементина, заикаясь от волнения, непрерывно что-то бормотала, о чем-то спрашивала, не выпуская сына из своих объятий.

— Мы с Жоэлем и Ноэлем были на чердаке, рассматривали старые книжки с картинками, — сказал Ситроен, когда она позволила ему наконец вставить слово.

Тут на лестнице появились Жоэль и Ноэль. Лица детей раскраснелись, кровь играла вовсю — и от них, казалось, веяло запахом свободы. А когда Ноэль стал торопливо запихивать в карман все еще торчащую оттуда бахрому облачка, Жоэль снисходительно усмехнулся такой рассеянности брата.

Клементина до самого вечера не отходила от них, пичкая сладостями, слезами и ласками. Можно было подумать, что им чудом удалось спастись от какой-нибудь кровожадной твари. Наступила ночь, дети легли в свои голубые кроватки, она заботливо подоткнула одеяло каждому и ушла только тогда, когда они уснули. Потом Клементина поднялась на третий этаж и постучалась в комнату Жакмора. Она говорила четверть часа подряд. Жакмор поддакивал в знак согласия. Потом она вышла, а он завел будильник на самое раннее утро. Завтра ему предстояло идти в деревню приглашать рабочих.