31 августа

Комната Жакмора с окнами на море находилась на втором этаже, в самом конце длинного, облицованного плиткой коридора. На фоне окна четко вырисовывались тонкие, как волосы, жесткие ветки драцены. За ее зелеными пиками голубело небо. Квадратная комната с не очень высокими потолками была полностью обшита еловыми, покрытыми лаком панелями. Пахло смолой. На потолке длинные балки, тоже лакированные, повторяли очертания слегка наклонной крыши, закрепленной по углам косыми, грубо вытесанными стойками. Из мебели в комнате стояли низкая кровать из лимонного дерева, довольно большой письменный стол, обитый красным сафьяном, кресло, гармонирующее с ним по цвету, и трехстворчатый шкаф, в зеркале которого отражалось окно. Пол, как и везде в доме, был облицован, но не квадратной, а небольшой ромбовидной пористой светло-желтой плиткой, впрочем, наполовину скрытой толстым черным шерстяным ковром. На стенах не висело ни картин, ни фотографий. За низенькой дверью находилась ванная.

Жакмор закончил приводить себя в порядок и оделся. Вместо черного костюма, традиционной формы психиатра, на нем теперь были обтягивающие брюки из мягкой кожи, шелковая пурпурная рубашка и просторный бархатный пиджак, чей коричневый цвет хорошо сочетался с цветом брюк. Он застегнул ремешки пурпурно-красных сандалий и вышел из комнаты. Жакмору снова нужно было идти в деревню договариваться с кюре о воскресной церемонии, поэтому роскоши в одежде не требовалось. В другом конце коридора он увидел Клементину, та возвращалась к себе в комнату. Сегодня она впервые встала с постели и только что гуляла по саду. Прежде чем закрыть за собой дверь, она помахала ему рукой.

Жакмор спустился вниз. Анжель еще спал. Не став дожидаться первого завтрака, Жакмор вышел в сад. Листья трясеня похрустывали на свежем утреннем ветру.

Земля была сухая, словно асбест. Как и накануне, вода в колодце бурлила в небе, прозрачном до самых костей. Не было и намека на дождь. Жакмор шел все той же дорогой в третий раз, и путь уже не казался таким длинным.

Он до сих пор не видел церкви: ее колокольня чуть-чуть выступала над соседними домами и фермами. Чтобы подойти к ней, ему пришлось долго идти вдоль красного ручья. Жакмор смотрел на тяжелую воду, немного волнуясь при мысли о том, что скрывается в ее непроницаемой глубине.

Дорога повернула, ручей тоже. Серые постройки на левом берегу скрывали то, что находилось за излучиной ручья.

Но вот еще пятьдесят метров, и перед Жакмором вдалеке возникла церковь. А на поверхности красного ручья он увидел неподвижно застывшую лодку. Весла бессильно свисали с бортов. За корпусом лодки Жакмор заметил странно бултыхающуюся в воде темную человеческую фигуру. Он подошел поближе. Это оказался мужчина, вцепившийся в борт и пытающийся влезть в лодку. Крупные живые капли красной воды стекали с него, но одежда не промокла. Вот голова показалась над бортом. Наконец, он рывком перекинул одну руку и одну ногу в лодку, а затем и все тело перевалилось через борт на дно. Теперь Жакмору удалось разглядеть лицо. То был достаточно пожилой мужчина. Впалые щеки, отсутствующий взгляд голубых глаз, ни усов, ни бороды; длинные седые волосы придавали его лицу одновременно благородное и добродушное выражение, и только около рта, когда в нем ничего не было, залегли горькие складки. В зубах он держал какой-то предмет — Жакмор не мог понять, что именно. Жакмор окликнул его:

— Вам помочь?

Человек выпрямился и с трудом уселся в лодке.

— Не слышу — отозвался он, разжав зубы, и выронив что-то изо рта. Несколько ударов весел, и он причалил. Тут Жакмор понял, что берег круто, как будто внизу какая-то расселина, уходит под воду.

— Может быть, вам нужна помощь? — повторил он.

Человек взглянул на Жакмора. На нем была холщовая рубашка и какие-то бесформенные лохмотья.

— Вы не здешний? — спросил он.

— Нет, — ответил Жакмор.

Будь вы местный, вы бы со мной так не разговаривали, — пробурчал он себе под нос.

— Ведь вы могли утонуть, — сказал Жакмор.

— Только не в этой воде. Она всегда разная: то в ней дерево сразу уходит ко дну, а то камни спокойно держатся на поверхности, но тела здесь не тонут, нет, плавают, и все тут.

— Что же с вами случилось? Вы выпали из лодки? — спросил Жакмор.

— Нет, я просто выполнял свою работу, — ответил человек. — Люди бросают в ручей всякую падаль, чтобы я вылавливал ее ртом. Такая работа.

— Но ведь можно отлично обойтись сетью, — сказал Жакмор. Ему стало как-то неспокойно, будто он говорил с человеком другой планеты. О, до чего же знакомое, хорошо знакомое ощущение!

— Нет, нужно обязательно зубами, — ответил человек, — разложившуюся мертвечину и гниль. Для того-то они и кидают все это в воду. Часто разные отбросы специально оставляют загнивать, чтобы потом бросить сюда. А я должен схватить их зубами. В том-то и интерес, чтобы гнилье лопнуло у меня на зубах, и этой дрянью мне залило все лицо.

— И хорошо вам платят за это? — осведомился Жакмор.

— Предоставляют лодку, а платят угрызениями совести и чистым золотом.

При слове «совесть» Жакмор отшатнулся, вспомнив все нанесенные ему обиды. Человек улыбнулся, заметив движение Жакмора, и сказал:

— У меня есть дом, мне приносят еду и золото. Много золота. Но я не имею права его тратить. Никто не хочет иметь со мной дела, мне ничего не продают. Да, конечно, у меня есть дом и много золота, но взамен я обязан переваривать угрызения совести всех жителей деревни. Они платят за то, чтобы я страдал вместо них, чтобы меня, а не их, мучила совесть за все зло и святотатство, совершенное ими, за все их пороки и преступления. За ярмарку стариков. За замученных животных. За подмастерьев. И за отбросы, которые они бросают в ручей. — Он на секунду замолчал.

— Но все это вам, наверное, неинтересно. Вы ведь не собираетесь остаться в наших краях? — продолжал он.

Последовало долгое молчание.

— Почему же, — сказал, наконец, Жакмор, — я, пожалуй, останусь здесь.

— Ну, тогда очень скоро вы станете как все. Начнете новую жизнь с чистой совестью, а муки грязной совести оставите мне, дав взамен много золота. И ничего купить у меня не пожелаете, нет.

— Как ваше имя? — спросил Жакмор.

— Ля Глоир, — ответил тот, — так меня зовут. Ля Глоир, вообще-то, это название лодки, а своего имени у меня нет.

— Думаю, мы еще увидимся, — сказал Жакмор.

— Нет, вы станете как они. Не захотите со мной разговаривать. Только платить, швырять мне тухлятину и свои угрызения совести.

— Но с какой стати вы этим занимаетесь? На что вам такая работа? — спросил Жакмор.

Тот пожал плечами.

— Так было всегда: раньше на моем месте был другой, — сказал он.

— Как же произошла замена? — допытывался Жакмор.

— Кто окажется совестливее меня, тот сразу меня и заменит. Так уж в этой деревне повелось, набожные они здесь очень, потому совести предоставлена полная свобода. Никаких тебе угрызений. Ну, а кто даст слабину... Кто начнет бунтовать...

— Его сажают на Ля Глоир, — закончил Жакмор. — Стало быть, вы взбунтовались.

— Да, не так-то часто это теперь случается. Может, я последний. Моя мать была нездешняя, — сказал человек. Он склонился над веслами.

— Мне пора работать, до свидания.

— Счастливо, — сказал Жакмор.

Он еще постоял на берегу, глядя, как лодка медленно скользит по переливающейся красноватой глади, и пошел дальше. До церкви, напоминающей куриное яйцо в гнезде, было уже недалеко. Подойдя к зданию, Жакмор легко преодолел семь ступенек и вошел вовнутрь. Перед разговором с кюре он хотел немного осмотреться.