Император и Фанокл возлежали друг напротив друга на низком столе. Стол, пол и зал, в котором они находились — все было круглое; по краям возвышались колонны, поддерживающие тенистый купол. В отверстии купола мерцало созвездие, фонари за колоннами излучали теплый приглушенный свет, расслабляющий и способствующий пищеварению. Где-то поблизости протяжно играла флейта.

— Получится, как ты думаешь?

— Почему бы и нет, Кесарь?

— Странный человек. Ты все измеряешь законами вселенной, а получаешь вполне зримые результаты. Зря я сомневаюсь. Мне надо набраться терпения.

Они ненадолго умолкли. К флейте присоединился голос евнуха.

— Фанокл, чем занимался Мамиллий, когда ты его оставил?

— Отдавал приказы направо и налево.

— Прекрасно.

— Приказы были неправильными, но люди повиновались.

— В этом и секрет. Он будет ужасным Императором. Талантливее Калигулы, но бездарнее Нерона.

— Мамиллий гордится царапиной на шлеме. Говорит, теперь осознал, что он — человек действия.

— Выходит, с поэзией покончено. Бедняга…

— Отнюдь, Император. Он говорит, действие пробудило в нем поэта, и он сочинил идеальное стихотворение.

— Не поэму?

— Эпиграмму, Кесарь. «Ефросиния прекрасна, но глупа».

Император сосредоточенно склонил голову набок.

— Но мы-то знаем, что она чрезвычайно умна и находчива.

Фанокл приподнялся на своем ложе.

— Откуда вам это известно?

Император стал перекатывать пальцами виноградину.

— Разумеется, я на ней женюсь. Не смотри на меня так, Фанокл, и не бойся, что я прикажу тебя задушить, когда увижу ее лицо. К несчастью, в моем возрасте это будет лишь видимость брака. Однако брак обеспечит ей безопасность, уединение и в некотором роде спокойствие. У нее ведь заячья губа, верно?

Лицо Фанокла налилось кровью, глаза выпучились. Император поднял указательный палец.

— Только юный глупец вроде Мамиллия мог принять болезненную застенчивость за надлежащую скромность. Скажу тебе по секрету и надеюсь, женщины меня не услышат, но я на собственном опыте удостоверился, что скромность придумали мужчины. Интересно, целомудрие — тоже наше изобретение? Ни одна женщина не станет так долго и упорно скрывать свое лицо, если в нем нет изъяна.

— Я не смел вам признаться.

— Думал, что я оказываю тебе гостеприимство ради нее? Увы Мамиллию и романтической любви! Персей и Андромеда! Он меня возненавидит. Император не имеет права на обычные человеческие чувства.

— Я сожалею.

— Я тоже, Фанокл, и не только о себе. Ты никогда не думал применить свой неординарный ум в медицине?

— Нет, Кесарь.

— Хочешь, объясню, почему?

— Я весь внимание.

Голос Императора звучал четко и деликатно, слова сыпались в тишине, словно галька.

— Я уже говорил, что ты высокомерен. И кроме того, эгоистичен. В своей вселенной ты одинок; есть только ты и законы природы, а люди — лишь препятствие и обуза. Я тоже эгоистичен и одинок, но все же считаю, что отдельные люди имеют право на независимое существование. Ох уж эти естествоиспытатели! Интересно, сколько вас в мире? Ваш целеустремленный эгоизм, ваша колоссальная преданность единственному делу способны стереть жизнь с лица земли, как я стираю пыльцу с этой виноградины.

Он принюхался.

— Однако довольно болтать. Сейчас подадут форель.

Подача блюд всегда представляла собой целый ритуал в исполнении дворецкого и слуг. Император тут же нарушил собственный завет.

— Интересно, не слишком ли ты молод? Или же, как бывает у меня, когда ты перечитываешь хорошую книгу, половина удовольствия состоит в том, чтобы погрузиться в то время, когда ты прочел ее впервые? Видишь, Фанокл, какой я эгоист! Если бы я собрался прочесть пасторали, то не перенесся бы в Римскую Аркадию, а вновь стал бы мальчиком, который разучивает отрывок для учителя.

Фанокл постепенно приходил в себя.

— Немного же пользы от такого чтения, Кесарь.

— Думаешь? Мы, эгоисты, включаем в свою жизнь всю историю человечества. Каждый из нас открывает собственные пирамиды. Пространство, время, жизнь — можно назвать все это четырехмерным континуумом… Ах, как плохо латынь приспособлена к философии! Жизнь — это личное мероприятие с заданной точкой отсчета. Александр не был великим полководцем, пока я в семь лет не узнал о его существовании. В моем младенчестве время было мгновением; но я обонянием, вкусом, зрением и слухом втискивал этот тесный миг в бескрайнее пространство истории.

— Я снова не понимаю вас, Кесарь.

— А следовало бы, ведь мои рассуждения касаются нас обоих. Увы, тебе не хватает сосредоточенности на себе — или лучше сказать, эгоизма? (Видишь, как Император склонен к отступлениям, если его не перебивать?) Поэтому ты и не в силах распознать, о чем я говорю. Подумай, Фанокл! Если бы ты мог вернуть мне пусть не счастье испытывать аппетит, но хотя бы одно драгоценное воспоминание! Разве предвкушение и воспоминания — не единственное, что отличает наш человеческий миг от бездумного тиканья природных часов?

Фанокл посмотрел на созвездие, сияющее так близко и ярко, что казалось объемным; но не успел он ничего придумать в ответ, как подали блюдо. Крышки с кастрюль сняли, и наружу вырвался сладкий пар. Император прикрыл глаза, подался вперед и сделал глубокий вдох.

— Да?… — задумчиво спросил он. И прочувствованно добавил: — Да!

Голодный Фанокл быстро расправился с форелью и теперь ожидал, что Император позволит ему выпить. Однако тот впал в транс и то краснел, то бледнел, беспрерывно шевеля губами.

— Свежесть сверкающей воды, теней и водопадов у высокой темной скалы. Я вижу все словно наяву. Я лежу на небольшом камне. Вокруг вздымаются утесы, подо мной течет река, вода темная, несмотря на солнце. Мелодично и монотонно беседуют два голубя. Острый выступ на камне режет правый бок, но я терпеливо лежу лицом вниз, а моя правая рука медленно, как водяная улитка, скользит по камню. Я ощущаю полноту бытия, глажу и с жадной страстью впитываю жизнь; еще миг — и ликование сердца перерастет в неистовый рывок. Но я укрощаю свою жажду, свое желание — находя гармонию страсти и воли. Мои пальцы бережно касаются ее кожи, как дрейфующие водоросли. Она лежит там в темноте, покачиваясь в воде и перегораживая поток. И вдруг! Трепет двух тел, испуг и насилие — она взлетает в воздух, а я вцепляюсь в нее львиной хваткой. Она здесь, она моя…

Император открыл глаза и посмотрел на Фанокла. Слеза стекла по его щеке на нетронутую рыбу.

— … моя первая форель.

Он схватил кубок, проливая вино на пол, и воодушевленно поднял.

— За скороварку! Лучшее из прометеевых открытий! — Овладев собой, Император тихонько засмеялся. — Как я могу вознаградить тебя?

— Кесарь! — Фанокл сглотнул и невнятно забормотал: — Моя взрывчатка…

— Не считая парового корабля. Оно забавно, но уж слишком дорого нам обошлось. Признаюсь, испытателю во мне были интересны его разрушительные возможности, и все же одного раза довольно. Не делай больше таких кораблей.

— Но Кесарь!

— К тому же, как ты будешь прокладывать курс без ветра?

— Я могу изобрести механизм, который всегда будет указывать в одном направлении.

— Изобретай! Быть может, ты придумаешь подвижную стрелку, всегда направленную на Рим.

— Скорее на север.

— Главное, никаких паровых кораблей!

— Я…

Император поднял ладонь.

— Такова моя императорская воля, Фанокл.

— Подчиняюсь. Кесарь, быть может, придет день, когда все люди будут свободны, потому что перестанут считать себя рабами…

Император покачал головой.

— Ты работаешь с идеальными элементами и потому привык идеализировать. Рабы будут всегда, хотя название может измениться. Что есть рабство, как не превосходство сильного над слабым? И как ты сделаешь людей равными? А может, ты наивно полагаешь, что равными рождаются?

Он посерьезнел.

— Что до твоей взрывчатки, в тот день она спасла мне жизнь, а значит, сохранила мир в Империи. Однако Империя лишилась тирана, который убил бы полдюжины людей, но справедливо обошелся бы с сотней миллионов. Невыгодная сделка для человечества. Нет, Фанокл, пусть лучше Юпитер сам распоряжается карающей молнией.

— Но это были мои лучшие изобретения!

Остывшую форель унесли с императорского блюда и заменили следующей. Он снова погрузился лицом в теплый аромат.

— Скороварка… я вознагражу тебя за нее.

— Тогда, Кесарь, может быть, вы вознаградите меня и за другое?

— За что?

— За третье изобретение. Я держал его в тайне.

Рука Фанокла медленно скользнула к поясу.

Император с опаской ждал.

— Оно тоже связано с громом?

— Только с тишиной.

Император нахмурился. Взял протянутые Фаноклом свитки и стал их рассматривать.

— Стихи? Значит, ты поэт?

— Это стихи Мамиллия.

— Как я сразу не догадался? Софокл, Карцид… Начитанный юноша!

— Мое изобретение поможет ему прославиться. Посмотрите на второе стихотворение, Кесарь: оно в точности повторяет первое. Я нашел способ воспроизводить книги и назвал его печатью. Один мужчина с подмастерьем сможет делать тысячу копий за день.

Император поднял голову.

— Мы сможем сделать сотни тысяч копий Гомера!

— Миллион, если пожелаете.

— Поэтам не придется страдать от безвестности…

— Или нехватки денег. Никаких рабов-переписчиков; поэт будет продавать свои труды мешками, как овощи. Последний поваренок сможет насладиться величием нашего афинского театра…

Император возбужденно приподнялся на локте.

— Публичная библиотека в каждом городе!

— … в каждом доме.

— Десять тысяч копий любовных стихов Катулла…

— Сотни тысяч трудов Мамиллия…

— Гесиод в каждом доме…

— Литератор на каждой улице…

— Подробнейшие сведения на все мыслимые темы.

— Знания, образование…

Император снова лег.

— Постой. А разве у нас достаточно гениев? Как часто рождаются Горации?

— Поверьте, Кесарь, природа щедра.

— Представь, что каждый сможет написать книгу.

— Почему бы и нет? Интересные биографии…

Император стал пристально вглядываться в невидимую точку вне этого мира — в далеком будущем.

— «Дневник губернатора провинции». «Я построил Вал Адриана». «Моя жизнь в обществе, исповедь знатной дамы».

— Ученые труды.

— «Пятьдесят глав с примечаниями в каталоге кораблей». «Метрические новшества в мимиамбах Герода». «Бессознательный символизм в первой книге Евклида». «Пролегомены в исследовании остаточных пустяков».

В глазах Императора отразился ужас.

— «История — по стопам Фукидида». «Я была бабушкой Нерона».

Фанокл выпрямился и увлеченно хлопнул в ладоши.

— Доклады, Кесарь, фактические сведения!

Ужас в глазах стал еще выразительнее.

— … труды по военному и морскому делу, санитарии, евгенике — я прочту их все до единого! По политике, экономике, пасторали, статистике, медицине…

Император, шатаясь, встал на ноги. Поднял руки и зажмурился с искаженным лицом.

— Пусть снова споет!

Искусно и бесстрастно зазвучал знакомый голос.

Император открыл глаза, торопливо подошел к колонне и погладил реальный и осязаемый камень, вновь обретая твердую опору под ногами. Подняв глаза к потолку, он стал разглядывать созвездие, искрящееся в хрустальных сферах. Ему удалось успокоиться, хотя тело еще немного подрагивало. Он повернулся к Фаноклу.

— Итак, мы говорили о твоем вознаграждении.

— Я в ваших руках, Кесарь.

Император подошел ближе и взглянул на него. Его губы дрожали.

— Хочешь стать послом?

— Даже в самых дерзких мечтах я никогда…

— У тебя будет время изобрести прибор, указывающий на север. Ты сможешь взять с собой взрывчатку и устройства для печати. Я сделаю тебя чрезвычайным и полномочным послом. — Он помолчал. — Фанокл, друг мой, я хочу отправить тебя в Китай.