В те времена Сент-Антуанские ворота представляли собой род каменного свода, напоминающего арку ворот Сен-Дени или Сен-Мартенских ворот в современном нам Париже. С левой стороны к ним вплотную подступали какие-то постройки, другим своим концом примыкавшие к Бастилии и как бы связывавшие Сент-Антуанские ворота со старой крепостью. Справа от ворот и до Бретонского дворца простирался обширный, мрачный и грязный пустырь. Если в дневное время на нем еще можно было встретить прохожего, то с наступлением темноты всякое движение тут затихало, ибо в те времена улицы по ночам превращались в воровские притоны, а ночные дозоры были редкостью. Запоздалые пешеходы робко жались к стенам крепости, поближе к часовому на башне, который, правда, не был в состоянии прийти на выручку, но мог хотя бы позвать на помощь и своими криками отпугнуть грабителей.

Само собой разумеется, что в зимние ночи прохожие вели себя еще более осмотрительно, нежели в летние.

Ночь, ознаменованная событиями, о которых мы только что рассказали, а также другими происшествиями, о которых нам еще предстоит поведать читателю, выдалась на редкость темной и морозной, небо сплошь затянули черные, низкие тучи, и спасительного часового за зубцами королевской твердыни невозможно было разглядеть, да и ему, в свою очередь, не стоило даже и пытаться различить на пустыре прохожих.

Со стороны города перед Сент-Антуанскими воротами не было ни одного дома, там тянулись две высокие стены: справа — ограда церкви св. Павла, а слева — стена, окружавшая Турнельский дворец. Эта последняя, подходя к улице Сент-Катрин, образовывала внутренний угол, тот самый “уголок”, о котором Сен-Люк говорил Бюсси.

Дальше тесно жались друг к другу домишки, расположенные между улицей Жуй и широкой улицей Сент-Антуан, перед которой в те времена проходила улица Бийет и высилась церковь св. Екатерины.

Ни один фонарь не освещал только что описанную нами часть старого Парижа. В те ночи, когда луна брала на себя освещение земли, здесь, на фоне звездного неба, четко выделялся огромный силуэт Бастилии, мрачной, величественной и неподвижной. В безлунные ночи на месте крепости виднелось лишь черное пятно густого мрака, сквозь которое там и сям пробивался бледный свет редких окон.

Ночь началась сильным морозом и должна была завершиться обильным снегопадом; в такую ночь ничья нога не осмеливалась ступить на потрескавшуюся землю пустыря, этого подобия дороги, ведущей в предместье. Это место, как мы уже знаем, избегали запоздалые путники, предпочитавшие, безопасности ради, делать крюк. Однако опытный глаз мог бы заметить в углу, образуемом стеной Турнельского дворца, подозрительные черные тени. Время от времени они шевелились, наводя на мысль, что это какие-то бедолаги пытаются сохранить естественное тепло своих тел, с каждой минутой все более похищаемое у них неподвижностью, на которую они, по-видимому, добровольно обрекли себя в ожидании предстоящего события.

Ночной мрак не позволял часовому на крепостной башне видеть, что происходит на площади, часовой также не мог слышать и разговора подозрительных теней, потому что они шептались. А между тем беседа их представляет для нас некоторый интерес.

— Это бешеный Бюсси нам накаркал, — сказала одна тень, — ночка сегодня вроде тех, что бывали в Варшаве, когда король Генрих был польским королем; если так и дальше пойдет, то пророчество Бюсси сбудется: у нас кожа потрескается.

— Ну-ну, Можирон, что это ты расхныкался, — ответила другая тень. — Конечно, сейчас не жарко, но закутайся поплотней в плащ, засунь руки поглубже в карманы, и ты перестанешь мерзнуть.

— Легко тебе говорить, Шомберг, — вмешалась третья тень, — сразу видно, что ты немец и сызмальства приучен к холоду. А вот у меня из губ кровь сочится, а на усах сосульки растут.

— А у меня мерзнут руки, — отозвался четвертый голос. — Могу пари держать — пальцы уже отмерзли.

— Бедненький Келюс, что же ты не захватил с собой муфту своей маменьки? — ответил Шомберг. — Твоя мать была бы счастлива одолжить ее тебе, скажи ты только, что муфта поможет избавиться от Бюсси, которого она боится, как чумы.

— Ах, Боже мой, да имейте же терпение, — произнес пятый голос. — Еще минута, и, я уверен, вы будете жаловаться на жару.

— Да услышит тебя Господь, д’Эпернон! — сказал Можирон, притопывая.

— Это не я, — отозвался д’Эпернон, — это д’О сказал. А я молчу, боюсь, как бы слова не замерзли.

— Что ты говоришь? — спросил Келюс у Можирона.

— Д’О сказал, — ответил тот, — что пройдет минута — и нам станет жарко, а я заключил: “Да услышит тебя Господь! ”

— Кажется, Господь услышал: я вижу, по улице Сен-Поль что-то движется.

— Ошибаешься. Это не может быть он.

— Почему?

— Потому что он намеревался ехать не по ней.

— Ну и что из того? Разве не мог он почуять неладное и поехать другой дорогой?

— Вы не знаете Бюсси. Раз уж он сказал, по какой дороге поедет, обязательно по ней и поедет, даже если будет знать, что сам дьявол караулит его в засаде.

— Ну, а пока что, — сказал Келюс, — там все же идут два человека.

— Верно, верно, — подхватило несколько голосов, подтверждая достоверность его наблюдения.

— В таком случае, господа, чего мы ждем? Вперед! — предложил Шомберг.

— Минуточку, — вмешался д’Эпернон. — Стоит ли потрошить добрых буржуа или честную повитуху?.. Ага! Они останавливаются.

Действительно, дойдя до перекрестка улиц Сен-Поль и Сент-Антуан, два человека, заинтересовавшие пятерых друзей, остановились в нерешительности.

— Ну и ну! Неужели они нас увидели? — сказал Келюс.

— Быть не может! Мы и сами-то себя с трудом различаем.

— Верно, — согласился Келюс. — Гляди-ка! Гляди! Они свернули налево… остановились перед каким-то домом… что-то ищут.

— Ей-Богу, ты прав.

— Похоже, они собираются войти, — сказал Шомберг. — Неужели мы их упустим?

— Но это не он, ведь он намеревался идти в Сент-Антуанское предместье, а эти двое вышли из улицы Сен-Поль и спустились вниз, — возразил Можирон.

— Ну а кто поручится, — настаивал Шомберг, — что эта продувная бестия не провел нас? Он мог сбить нас с толку либо нечаянно — по забывчивости, либо умышленно — из хитрости.

— Правда твоя, так могло случиться, — согласился Келюс.

Это предположение заставило всю компанию миньонов броситься вперед. Как свора голодных псов, они выскочили из своего убежища и, размахивая обнаженными шпагами, ринулись к двум незнакомцам, остановившимся перед дверью какого-то дома.

Один из них уже повернул было ключ в замочной скважине, и дверь подалась, но тут шум, поднятый нападающими, заставил таинственных пришельцев обернуться.

— Что там такое, д’Орильи? — спросил, оборачиваясь, тот, кто был ниже ростом. — Не на нас ли покушаются?

— Ах, монсеньер, — ответил тот, кто открывал дверь, — похоже на то. Вы соблаговолите назвать себя или пожелаете сохранить инкогнито?

— Они вооружены! Мы в ловушке!

— Какие-нибудь ревнивцы нас выследили. Боже правый! Я говорил вам не раз: такая красотка, как эта дама, непременно должна иметь поклонников.

— Войдем, д’Орильи, поторопись, лучше выдерживать осаду за дверью, чем перед дверью.

— Да, монсеньер, если только в крепости вас не ждут враги. Но кто поручится…

Орильи не успел закончить. Миньоны короля с быстротой молнии преодолели пространство в сотню шагов, отделявшее их от двух пришельцев. Келюс и Можирон, бежавшие вдоль стены, бросились между дверью и незнакомцами, дабы отрезать им путь к отступлению. Шомберг, д’О и д’Эпернон приготовились напасть со стороны улицы.

— Смерть ему! Смерть! — вопил Келюс, как всегда самый неистовый из всей компании.

Вдруг тот, кого величали монсеньером и у кого спрашивали, не пожелает ли он сохранить инкогнито, повернулся к Келюсу, сделал шаг вперед и надменно скрестил руки на груди.

— Мне послышалось, вы угрожали смертью наследнику французского престола, господин де Келюс? — зловещим голосом отчеканил он.

Келюс отшатнулся, в глазах у него потемнело, колени подогнулись, руки бессильно опустились.

— Его высочество герцог Анжуйский! — воскликнул он.

— Его высочество герцог Анжуйский! — хором повторили остальные.

— Ну как, мои дворянчики, — угрожающе сказал Франсуа, — будете еще кричать “Смерть ему! Смерть!”?

— Ваше высочество, — пробормотал д’Эпернон, — это была просто шутка. Простите нас.

— Ваше высочество, — поддержал его д’О, — мы даже и мысли допустить не могли, что встретим вас в этом глухом квартале, на окраине Парижа.

— Шутка! — воскликнул Франсуа, не удостаивая д’О ответом. — У вас странная манера шутить, господин д’Эпернон. Ну что ж, если не меня, то кого же тогда вы хотели заколоть шутки ради?

— Ваше величество, — почтительно сказал Шомберг, — мы видели, как Сен-Люк вышел из дворца Монморанси и направился в эту сторону. Его поведение нас удивило, и мы захотели узнать, с какой целью муж оставляет свою жену в первую брачную ночь.

Оправдание звучало довольно правдоподобно: на следующий день герцогу Анжуйскому, по всей вероятности, донесли бы, что Сен-Люк не ночевал во дворце Монморанси, и выдумка Шомберга, таким образом, подтвердилась бы.

— Господин Сен-Люк? Неужели вы меня приняли за Сен-Люка, господа?

— Да, ваше высочество, — в один голос ответили пятеро друзей.

— Но разве мыслимо так грубо ошибаться? — усомнился герцог Анжуйский. — Господин де Сен-Люк на целую голову выше меня.

— Это так, ваше высочество, но он одного роста с господином д’Орильи, который имеет честь вас сопровождать, — нашелся К ел юс.

— И потом, ночь такая темная, — подхватил Можирон.

— И еще — того человека, который отпирал дверь, мы приняли за главного из вас двоих, — пробормотал д’О.

— И, наконец, — заключил Келюс, — вы не можете предположить, что мы осмелились бы замыслить против вас что-нибудь дурное, что мы дерзнули бы помешать даже и развлечениям вашего высочества.

Задавая вопросы и выслушивая более или менее складные ответы, диктуемые растерянностью или страхом, Франсуа предпринял ловкий стратегический маневр: разговаривая, он шаг за шагом удалялся от порога той двери, у которой его захватили, и шаг за шагом, подобно тени, следовал за ним д’Орильи, его лютнист, его неизменный спутник в ночных похождениях. Таким образом, они незаметно отошли на значительное расстояние от заветного дома, и миньонам уже не удалось бы узнать его среди других строений.

— Моим развлечениям! — с горечью воскликнул герцог. — Да откуда вы взяли, что я ищу здесь развлечений?!

— Ах, ваше высочество, в любом случае, что бы вас сюда ни привело, — ответил Келюс, — простите нас. Мы тотчас уходим.

— Хорошо, прощайте, господа.

— Ваше высочество, — счел нужным добавить д’Эпернон, — вы знаете, что мы не болтливы.

Герцог Анжуйский, уже сделавший было шаг, собираясь уйти, резко остановился и нахмурил брови.

— О чем вы толкуете, господин Ногарэ, и кто от вас требует, чтобы вы не болтали?

— Ваше высочество, мы подумали: вы одни, в этот час, в сопровождении доверенного лица…

— Ошибаетесь. Вот что следует думать, и я желаю, чтобы вы так думали относительно того, почему я оказался здесь в столь поздний час…

Пятеро друзей застыли в почтительнейшем внимании.

— Я пришел сюда, — продолжал герцог Анжуйский, старательно растягивая слова, словно желая навеки запечатлеть в памяти слушателей каждый звук, — я пришел сюда посоветоваться с евреем Манасесом: он умеет гадать на стекле и кофейной гуще. Как вы знаете, Манасес проживает на улице Турнель. Д’Орильи вас заметил издалека и принял за лучников, делающих обход. Тогда, — продолжал принц с особой, свойственной ему свирепой насмешливостью, которой страшились все, кто знал его нрав, — как и подобает постоянным посетителям колдунов, мы попытались спрятаться: прижались к стене и хотели укрыться в дверной нише от ваших грозных взглядов.

Тем временем принц незаметно вышел на улицу Сен-Поль и оказался на расстоянии голоса от часовых Бастилии — предосторожность отнюдь не лишняя в случае нового нападения, возможность которого, несмотря на все клятвенные заверения и униженные извинения миньонов, герцог отнюдь не исключал: ему было слишком хорошо известно, какую застарелую и глухую ненависть питает к нему его венценосный брат.

— Теперь вы знаете, чему следует верить и, главное, что следует говорить, а посему прощайте, господа. Само собой разумеется, не трудитесь меня сопровождать.

Миньоны низкими поклонами распрощались с принцем, который направился в сторону, противоположную той, куда двинулись они, и несколько раз оборачивался, дабы удостовериться, что они в самом деле уходят.

— Ваше высочество, — обратился к принцу д’Орильи. — Клянусь, эти люди замышляют недоброе. Время близится к полуночи. Мы здесь, как они говорят, в глухом квартале. Вернемся побыстрей во дворец, вернемся немедля.

— Нет, — сказал принц, останавливаясь, — напротив, воспользуемся их уходом.

— Ваше высочество, вы ошибаетесь. Они и не думают уходить: взгляните, они спрятались в том убежище, откуда выскочили на нас. Видите вон там, в этом закоулке на углу Турнельского дворца.

Франсуа всмотрелся в темноту: д’Орильи был совершенно прав — все пятеро снова укрылись в том же самом углу. Несомненно, появление принца расстроило их планы. И, может быть, они даже остались в этом пустынном месте с целью выследить принца и его спутника и убедиться, действительно ли те идут к еврею Манасесу.

— Итак, ваше высочество, какое решение вы приняли? — спросил д’Орильи. — Я заранее подчиняюсь любому приказу вашего высочества, но, по моему разумению, оставаться здесь было бы неосторожно.

— Проклятье* — с досадой сказал принц. — До чего же обидно прекращать игру!

— Я вас вполне понимаю, ваше высочество, но ведь партию можно и отложить. Я уже имел честь сообщить вашему высочеству все, что мне удалось разузнать. Дом снят на год, мы знаем, что апартаменты дамы — на втором этаже, мы достигли взаимного понимания со служанкой, у нас есть ключ от входной двери. С такими козырями на руках мы можем не спешить.

— Ты уверен, что дверь открылась?

— Совершенно уверен, к ней подошел третий ключ из тех, что я принес с собой.

— Кстати, а ты ее запер?

— Дверь?

— Да.

— Ну, конечно, ваше высочество.

Как бы искренне ни прозвучал ответ д’Орильи на вопрос его покровителя, мы все же должны сказать, что фаворит герцога далеко не был уверен в том, что запер дверь, хотя хорошо помнил, как открыл ее. Однако его убежденный тон не оставил герцогу и тени сомнения ни в том, ни в другом.

— И все же, — сказал принц, — я бы не прочь узнать…

— …что они там делают? Я вам могу сказать почти безошибочно. Они сидят в засаде и кого-то подстерегают. Уйдем отсюда. У вашего, высочества немало врагов. Кто знает, что они могут вытворить?

— Ну ладно, уйдем, я согласен, но мы обязательно вернемся.

— Только не этой ночью. Пусть ваше высочество поймет мои страхи. Мне повсюду мерещатся засады и ловушки; я всего боюсь, и это вполне понятно: ведь я сопровождаю первого принца крови… наследника короны… а столько людей хотят, чтобы она вам не досталась.

Эти слова так подействовали на Франсуа, что он тотчас же решился отступить, но, уходя, не преминул отпустить крепкое словцо по адресу тех, кто осмелился встать на его пути, пообещав себе отплатить сторицей всем пятерым.

— Что же тут поделаешь? — сказал он. — Вернемся во дворец. Распроклятая свадьба уже кончилась, и Бюсси должен быть там. Ему-то, наверное, посчастливилось завязать добрую ссору, и он заколол или завтра утром заколет кого-нибудь из этих постельных миньонов. Такая мысль меня несколько утешает.

— Да будет так, ваше высочество, станем уповать на Бюсси. Что до меня, то я не желаю ничего лучшего. Я, как и вы, ваше высочество, полагаюсь в этом отношении на Бюсси.

И герцог со своим верным спутником отправились восвояси.

Они еще не свернули за угол улицы Жуй, как наши пятеро друзей заметили, что на углу улицы Тизон показался всадник, закутанный в длинный плащ. Копыта коня сухо и четко стучали по окаменевшей земле, и белое перо на шляпе всадника в густом ночном мраке посеребрил бледный луч луны, которому удалось прорваться сквозь сплошную пелену туч и плотный, насыщенный дыханием близкого снегопада воздух. Всадник туго натягивал поводья, и у коня, вынужденного идти шагом, бока были покрыты хлопьями пены, несмотря на холод.

— На этот раз он, — сказал К ел юс.

— Нет, не он, — отозвался Можирон.

— Почему?

— Потому что этот один, а Бюсси мы оставили с Ливаро, д’Антрагэ и Рибейраком, они не позволили бы ему так рисковать.

— И все же это он, он, — сказал д’Эпернон. — Прислушайся, разве ты не распознаешь его звонкое “хм”, вглядись хорошенько: кто еще умеет так гордо закидывать голову? Он едет один.

— Тогда это ловушка, — сказал д’О.

— Ловушка или нет, — вмешался Шомберг, — в любом случае это он, а раз так, то за шпаги, господа, за шпаги!

И действительно, всадником был Бюсси, который безмятежно ехал по улице Сент-Антуан, неотступно следуя по пути, указанному Келюсом. Как мы знаем, Сен-Люк предостерег его, и, хотя слова хозяина дома заронили в душу молодого человека вполне понятную тревогу, все же, выйдя из дверей дворца Монморанси, он расстался со своими тремя друзьями. В этой беззаботности проявлялось присущее Бюсси удальство, которое так ценил в себе сам доблестный полковник. Он говорил: “Я дворянин, каких сотни, но в груди у меня сердце императора, и, когда я читаю в жизнеописаниях Плутарха о подвигах древних римлян, я не нахожу в античности ни одного героя, деяния которого я не мог бы повторить во всех подробностях”.

К тому же Бюсси подумал, что, может быть, Сен-Люк, никогда не принадлежавший к числу его друзей, проявил о нем заботу лишь потому, что сам попал в затруднительное положение. Скорее всего, его предупреждение было сделано с тайным намерением напугать Бюсси, вынудить его принять излишние меры предосторожности и выставить в смешном виде перед врагами, если и в самом деле найдутся такие смельчаки, которые отважатся его подкараулить. А для Бюсси показаться смешным было страшнее любой опасности. Даже у своих недругов он пользовался репутацией человека смелого до безрассудства и, стараясь поддерживать свою славу на тех вершинах, которых она достигла, шел на самые дерзостные выходки. Так же и в эту ночь, действуя по примеру героев Плутарха, он отослал домой трех товарищей — сильный эскорт, способный дать отпор целому эскадрону.

И вот теперь, в одиночестве, скрестив руки под плащом, вооруженный только шпагой и кинжалом, Бюсси ехал к дому, где его ожидало не любовное свидание, как это можно было подумать, а письмо, которое каждый месяц в один и тот же день посылала ему с нарочным королева Наваррская в память об их нежной дружбе. Бравый воин, неукоснительно выполняя обещание, данное им прекрасной Маргарите, всегда являлся в дом гонца за ее посланием ночью и без провожатых, дабы никого не скомпрометировать, Бюсси беспрепятственно проделал часть пути от улицы Гран-Огюстен до улицы Сент-Антуан, но, когда он подъехал к улице Сент-Катрин, его настороженный, острый и приученный к темноте глаз различил во мраке у стены смутные очертания человеческих фигур, которые не заметил имевший основания быть настороже герцог Анжуйский. Не надо забывать и того, что даже поистине мужественный сердцем человек, чуя приближение опасности, испытывает возбуждение, и все его чувства и мозг напрягаются до предела.

Бюсси пересчитал черные тени на темной стене.

— Три, четыре, пять. Это еще без слуг, а слуги, наверное, засели где-нибудь поблизости и прибегут на подмогу по первому зову. Сдается мне, эти господа с должным почтением относятся к моей особе. Вот дьявол! Для одного человека дел тут выше головы. Так, так! Значит, благородный Сен-Люк меня не обманул, и, если он даже первый проткнет мне брюхо в драке, все равно я скажу ему: ‘‘Спасибо за предупреждение, приятель!”.

Рассуждая так сам с собою, Бюсси продолжал двигаться вперед: его правая рука спокойно лежала под плащом, а левой он расстегнул пряжку у плаща.

И тут Шомберг крикнул: “К оружию!”, его товарищи повторили этот клич, и все пятеро выскочили на дорогу перед Бюсси.

— А, вот оно что, господа, — раздался резкий, но спокойный голос Бюсси, — видно, нашего бедного Бюсси собираются заколоть. Так это он — тот дикий зверь, тот славный кабан, на которого бы собирались поохотиться? Что ж, прекрасно, господа, кабан еще распорет брюхо кое-кому из вас, клянусь вам в этом, а вы знаете, что я не бросаю слов на ветер.

— Пусть так! — ответил Шомберг. — И все же ты невежа, сеньор Бюсси д’Амбуаз. Ты разговариваешь с нами, пешими, восседая на коне.

При этих словах рука молодого человека, затянутая в белый атлас, выскользнула из-под плаща и блеснула в лунном свете, как серебряная молния. Бюсси не понял смысла этого жеста, хотя и почуял в нем угрозу. Поэтому он хотел было, по своему обычаю, ответить дерзостью на дерзость, но, вонзив шпоры в брюхо лошади, почувствовал, что она пошатнулась и словно осела под ним. Шомберг с ловкостью, проявленной в многочисленных поединках, которые он, несмотря на юные годы, уже имел на своем счету, метнул нож с широким клинком, более тяжелым, чем рукоятка, и это страшное оружие, перерезав один из суставов коня, застряло в ране, как топор в стволе дерева.

Бедное животное глухо заржало, дернулось всем телом и упало на колени.

Бюсси, как всегда готовый к любым неожиданностям, молниеносно соскочил на землю и выхватил шпагу.

— Негодяи! — вскричал он. — Это мой любимый конь, вы мне за него дорого заплатите!

Шомберг смело ринулся вперед, но при этом плохо рассчитал длину шпаги Бюсси, которую наш герой прижимал к себе (так можно ошибиться в дальности броска свернувшейся спиралью ядовитой змеи): рука Бюсси внезапно развернулась, словно туго сжатая пружина, и шпага проколола Шомбергу бедро.

Раненый вскрикнул.

— Отлично, — сказал Бюсси. — Вот я и сдержал свое слово. У одного шкура уже продырявлена. Тебе надо было подрезать шпагу Бюсси, а не сухожилия его лошади, простофиля.

И пока Шомберг перевязывал своим носовым платком раненую ногу, Бюсси с быстротою молнии бросился в бой, острие его длинной шпаги то сверкало у самых глаз, то чуть не касалось груди его противников. Он бился молча, ибо позвать на помощь, а следовательно, признаться в своей слабости, было бы недостойно имени, которое он носил. Бюсси ограничился тем, что намотал свой плащ на левую руку, превратив его в щит, и отступил на несколько шагов, но не для того, чтобы спастись бегством, а для того, чтобы добраться до стены, к которой можно было бы прислониться и, таким образом, прикрыть себя от нападения с тыла. При этом он не переставал вращать шпагой и каждую минуту делал добрый десяток выпадов, ощущая порой мягкое сопротивление живой плоти, свидетельствующее, что удар достиг цели. Вдруг он поскользнулся и невольно взглянул себе под ноги. Этим мгновенно воспользовался Келюс и нанес ему удар в бок.

— Попал! — радостно закричал Келюс.

— Как же — в плащ, — ответил Бюсси, не желавший признаться, что он ранен. — Только трусы так попадают.

И, прыгнув вперед, он выбил из рук Келюса шпагу с такой силой, что она отлетела на десять шагов в сторону. Однако Бюсси не удалось воспользоваться плодами своей победы, так как в тот же миг на него с удвоенной яростью обрушились д’О, д’Эпернон и Можирон. Шомберг перевязал рану, Келюс подобрал шпагу, и Бюсси понял: сейчас он будет окружен, в его распоряжении остается не более минуты, и, если за эту минуту он не доберется до стены — он погиб.

Бюсси отпрыгнул назад; расстояние между ним и противниками увеличилось до трех шагов; четыре шпаги устремились вслед и быстро догнали его, но слишком поздно: он успел сделать еще один скачок и прислониться к стене. Тут он остановился, сильный, как Ахилл или Роланд, встречая улыбкой шквал ударов и проклятий, обрушившихся на его голову.

Внезапно он почувствовал, что лоб его покрылся испариной, а в глазах помутилось. Бюсси совсем позабыл о своей ране, и эти признаки надвигающегося обморока напомнили ему о ней.

— Ага, слабеешь! — крикнул К ел юс, учащая удары.

— Суди сам, — сказал Бюсси — вот, получай!

И эфесом шпаги он хватил К ел юса в висок. От удара этой железной руки миньон короля навзничь рухнул на землю.

Возбужденный, словно дикий вепрь, который, отбросив насевших на него собак, сам кидается на врагов, Бюсси издал яростный вопль и ринулся вперед. Д’О и д’Эпернон отступили. Можирон поднял Келюса с земли и поддерживал его; Бюсси каблуком сломал шпагу Келюса и колющим ударом ранил д’Эпернона в предплечье. Одно мгновение казалось, что он победил. Но Келюс пришел в себя, Шомберг, несмотря на ранение, присоединился к товарищам, и снова четыре шпаги засверкали перед Бюсси, который вторично почувствовал себя на краю гибели, но напряг все силы и, шаг за шагом, снова начал отступать к стене. Ледяной пот на лбу, глухой звон в ушах, кровавая пелена, застилающая глаза, — все свидетельствовало, что силы его на исходе. Шпага ему не повиновалась, мысли путались. Вытянув назад левую руку, он нащупал стену и, прикоснувшись к ее холодной поверхности, почувствовал некоторое облегчение, но тут, к его великому удивлению, стена подалась под его рукой. Это была незапертая дверь.

Бюсси воспрянул духом и, понимая, что наступает решающий миг, собрал остатки сил. Он так стремительно и с такой яростью атаковал противников, что они либо опустили шпаги, либо отвели их в сторону. Воспользовавшись этой мгновенной передышкой, Бюсси проскользнул в дверной проем и, повернувшись, толкнул дверь резким ударом плеча. Щелкнул замок. Теперь все было позади. Смертельная опасность миновала. Бюсси победил, потому что сумел остаться в живых.

Затуманенным радостью взором он взглянул в дверное окошечко и сквозь частую решетку увидел бледные, растерянные, злые лица врагов. Сначала раздался глухой стук — это шпаги со всего маху вонзались в толстую деревянную дверь, затем послышались вопли бешенства и безрассудные вызовы. И тогда Бюсси почувствовал, что земля уходит у него из-под ног и стена шатается. Он сделал три шага вперед и оказался в какой-то прихожей, затем повернулся кругом и упал навзничь на ступеньки лестницы. Ему показалось, что он проваливается в глубокую, темную яму. Бюсси лишился чувств.