— Кто же?

— Лига, черт возьми!

— А как она себя чувствует, Лига?

— Как обычно.

— То есть все лучше и лучше. Она раздается вширь, Генрике.

— Эх, Шико! Если политические общества слишком рано раздаются вширь, они бывают недолговечны — совсем как те дети, которые слишком рано толстеют.

— Выходит, ты доволен, сынок?

— Да, Шико; для меня большая радость, что ты вернулся, как раз когда я в радостном настроении, которое от этого становится еще радостней.

— Habemus consulem factum, как говорил Катон.

— Ты привез добрые вести, не так ли, дитя мое?

— Еще бы!

— И заставляешь меня томиться, обжора!

— С чего же мне начать, мой король?

— Я же тебе говорил — с самого начала, но ты все время разбрасываешься.

— Начать с моего отъезда?

— Нет, путешествие протекало отлично, ты ведь уже говорил мне?

— Как видишь, я, кажется, вернулся живым и здоровым.

— Тогда рассказывай о своем прибытии в Наварру.

— Начинаю.

— Чем был занят Генрих, когда ты приехал?

— Любовными делами.

— С Марго?

— О нет!

— Меня бы это удивило! Значит, он по-прежнему изменяет своей жене? Мерзавец! Изменяет французской принцессе! К счастью, она не остается в долгу. А когда ты приехал, как звали соперницу Марго?

— Фоссез.

— Девица из рода Монморанси! Что ж, это не так уж плохо для беарнского медведя. А здесь говорили о крестьянке, садовнице, дочери буржуа.

— Это уже все было.

— Итак, Марго — обманутая жена?

— Настолько, насколько женщине возможно быть обманутой женой.

— Итак, Марго злится?

— Она в ярости.

— И она мстит.

— Ну, разумеется.

Генрих с ликующим видом потер руки.

— Что же она задумала? — спросил он, смеясь. — Перевернуть небо и землю, бросить Испанию на Наварру, Артуа и Фландрию на Испанию? Не призовет ли она ненароком своего братца Генриха против коварного муженька?

— Может статься.

— Ты ее видел?

— Да.