Эрнотон остался на поле сражения, еще сам не зная, что он будет делать с двумя врагами, которым предстоит очнуться у него на руках.

Пока же, рассудив, что убежать они не смогут, а Тень — ибо под этим именем, как вы помните, Эрнотон знал Шико — вряд ли вернется назад, чтобы их прикончить, молодой человек стал думать о каком-нибудь способе перевозки и не замедлил найти на дороге то самое, что искал.

На вершине горы показалась тележка, вероятно, попавшаяся навстречу Шико, и ее силуэт ярко вырисовывался на небе, пурпурном в лучах заходившего солнца. Эту тележку тащили два быка, а за ней шел крестьянин.

Эрнотон остановил погонщика, которому, как только он увидел юношу, очень захотелось бросить тележку и спрятаться в кусты, и рассказал, что произошло сражение между гугенотами и католиками; в этом сражении пятеро погибли, но двое пока еще живы.

Хотя крестьянин и опасался ответственности за доброе дело, которого от него требовали, но еще больше, как мы уже сказали, он был напуган воинственным видом Эрнотона. Поэтому он помог молодому человеку перенести в свою тележку сначала г-на де Майена, а затем солдата, лежавшего с закрытыми глазами, хотя и неизвестно, был ли он по-прежнему в обмороке.

Оставалось пять трупов.

— Сударь, — спросил крестьянин, — эти пятеро католики или гугеноты?

Эрнотон, видевший, как крестьянин в страшную минуту перекрестился, ответил:

— Гугеноты.

— В таком случае, — сказал крестьянин, — не будет ничего дурного в том, что я обыщу этих безбожников, не правда ли?

— Нет, — ответил Эрнотон, который предпочитал, чтобы их наследником явился нужный ему крестьянин, чем первый случайный прохожий.

Крестьянин не заставил Эрнотона повторять дважды и обшарил карманы трупов.

Мертвые, видимо, получали при жизни порядочное жалованье, так как после окончания операции морщины на лбу крестьянина разгладились. Приятное чувство, охватившее его тело и душу, заставило его сильнее подхлестывать быков, чтобы побыстрее добраться до хижины.

В конюшне этого доброго католика, на удобной соломенной подстилке, г-н де Майен очнулся. Боль при тряске во время переезда не могла привести его в чувство, но когда прохладной водой промыли его рану и из нее выступило несколько капель ярко-красной крови, герцог открыл глаза и посмотрел на все окружающее с вполне понятным изумлением.

Как только г-н де Майен открыл глаза, Эрнотон отпустил крестьянина.

— Кто вы, сударь? — спросил Майен.

Эрнотон улыбнулся:

— Вы меня не узнаете?

— Узнаю, — герцог нахмурился, — вы тот, кто пришел на помощь моему врагу.

— Да, — ответил Эрнотон, — но я также и тот, кто помешал вашему врагу убить вас.

— Должно быть, это так, раз я живу, — сказал Майен, — конечно, если только он не счел меня мертвым.

— Он уехал, зная, что вы живы, сударь.

— Но он, по крайней мере, считал мою рану смертельной?

— Не знаю, но, во всяком случае, если бы я не воспротивился, он нанес бы вам рану, уже наверняка смертельную.

— Но тогда, сударь, почему же вы помогли убить моих людей, а затем помешали этому человеку убить меня?

— Очень просто, сударь, и я удивляюсь, что дворянин, а вы, если не ошибаюсь, дворянин, не понимаете моего поведения. Случай привел меня на дорогу, по которой вы ехали; я увидал, что несколько человек напали на одного, я защищал того, кто был один; потом, когда этот храбрец, на помощь к которому я пришел — так как, кто бы он ни был, сударь, но этот человек храбрец — когда этот храбрец, оставшись один на один с вами, нанес вам решающий удар, тогда, увидев, что он может злоупотребить победой и прикончить вас, я помешал этому своей шпагой.

— Значит, вы меня знаете? — спросил Майен, испытующе глядя на него.

— Мне нет надобности знать вас, сударь, я знаю, что вы ранены, и этого мне достаточно.

— Будьте искренни, сударь, — настаивал Майен, — вы меня знаете?

— Странно, сударь, что вы не хотите меня понять. Я не нахожу, что благородней убить одного беззащитного, чем напасть на одного проезжего всемером.

— Но вы же понимаете, что на это могут быть причины.

Эрнотон поклонился, но не ответил.

— Разве вы не видели, что я скрестил свою шпагу один на один с этим человеком?

— Да, это правда, я видел.

— Этот человек — мой смертельный враг.

— Я верю этому, так как он сказал мне то же самое про вас.

— А если я выздоровлю?

— Это меня не касается, вы будете делать все, что вам заблагорассудится, сударь.

— Вы считаете меня тяжело раненным?

— Я осмотрел вашу рану, сударь, и хотя она серьезна, но не смертельна. Лезвие скользнуло по ребрам, как мне кажется, и не проникло в грудь. Вздохните, и, я думаю, вы не почувствуете никакой боли в легких.

Майен с трудом вздохнул, но не почувствовал боли внутри.

— Это правда, — сказал он, — а люди, которые были со мной?

' — Мертвы, за исключением одного.

— Их оставили на дороге? — спросил Майен.

— Да.

— Их обыскивали?

— Крестьянин, которого вы, вероятно, видели, когда открыли глаза, ваш хозяин, позаботился об этом.

— Что он нашел?

— Немного денег.

— А бумаги?

— Ничего об этом не знаю.

— А, — сказал Майен с видимым удовлетворением.

— В конце концов, вы можете спросить об этом у того, кто жив.

— Где же живой?

— В сарае, в двух шагах отсюда.

— Перенесите меня к нему или лучше перенесите его ко мне и, если вы честный человек, как мне кажется, поклянитесь, что не будете задавать ему никаких вопросов.

— Я не любопытен, сударь, и знаю об этой истории все, что мне важно знать.

Герцог все еще с беспокойством смотрел на молодого человека.

— Сударь, — сказал Эрнотон, — я был бы рад, если бы ваше поручение вы дали кому-нибудь другому, а не мне.

— Я не прав, сударь, я признаю это, — сказал Майен, — будьте столь любезны, окажите мне услугу, о которой я вас прошу.

Через пять минут солдат входил в конюшню.

Он вскрикнул, увидев герцога де Майена, но у того хватило сил приложить палец к губам. Солдат тотчас же замолчал.

— Сударь, — сказал Майен Эрнотону, — я вам навеки благодарен, и, конечно, когда-нибудь мы встретимся при более благоприятных обстоятельствах; могу я спросить, с кем имею честь говорить?

— Я виконт Эрнотон де Карменж.

Майен ждал более подробного объяснения, но теперь уже молодой человек оказался весьма сдержанным.

— Вы следуете по дороге в Божанси, сударь; — продолжал Майен.

— Да, сударь.

— Значит, я вам помешал, и вам не удастся, скорее всего, сегодня же ехать дальше?

— Напротив, сударь, я надеюсь тотчас же отправиться в путь.

— В Божанси?

Эрнотон посмотрел на Майена, как человек, которого весьма раздражала эта настойчивость.

— В Париж, — ответил он.

Герцог удивился:

— Простите, но странно, что, направляясь в Божанси и задержавшись из-за непредвиденных обстоятельств, вы без всяких серьезных причин отказываетесь от цели своего путешествия.

— Ничего нет проще, сударь, — ответил Эрнотон, — я ехал на свидание. Наше приключение заставило меня остановиться, и я опоздал: мне остается только вернуться.

Майен тщетно пытался прочесть на бесстрастном лице Эрнотона что-нибудь кроме того, о чем говорили его слова.

— О сударь, — сказал он наконец, — почему бы вам не остаться со мной несколько дней! Я пошлю в Париж моего солдата, чтобы он привез мне врача, потому что, вы же понимаете, я не могу остаться здесь один с незнакомыми мне крестьянами.

— А почему с вами не может остаться ваш солдат? — ответил Эрнотон. — Врача к вам я пришлю.

Майен колебался.

— Вы знаете имя моего врага? — спросил он.

— Нет, сударь.

— Как, вы спасли ему жизнь, а он не сказал вам своего имени?

— Я его не спрашивал.

— Вы его не спрашивали?

— Вам я тоже спас жизнь, сударь, а разве я пытался узнать ваше имя? Зато вы оба знаете мое. Зачем спасителю знать имя спасенного; пусть спасенный знает имя спасителя.

9 1516

— Я вижу, — сказал Майей, — что от вас ничего не узнаешь и что вы столь же скрытны, сколь доблестны.

— А я вижу, что вы произносите эти слова с упреком, и очень жалею об этом; потому что, по правде сказать, то, что вас огорчает, должно было бы, напротив, вас успокаивать. Если я скрытен с одним, то и с другим тоже не слишком разговорчив.

— Вы правы, вашу руку, господин де Карменж.

Эрнотон протянул руку, но по его манере нельзя было судить, знает ли он, что подает руку герцогу.

— Вы осудили мое поведение, — продолжал Майен. — Не могу оправдаться, не открыв важных тайн, поэтому, я думаю, будет лучше, если мы не станем делать друг другу дальнейших признаний.

— Заметьте, сударь, — ответил Эрнотон, — что вы оправдываетесь, хотя я вас не обвиняю. Поверьте мне: в вашей воле говорить или молчать.

— Благодарю вас, сударь, я молчу. Знайте только, что я дворянин из хорошей семьи и в моей власти сделать для вас все, что я пожелаю.

— Не будем говорить об этом, — ответил Эрнотон, — и поверьте, в отношении вашего влияния я буду так же скромен, как и насчет вашего имени. Благодаря господину, которому я служу, я ни в чем не нуждаюсь.

— Господину? — с беспокойством спросил Майен. — Какому господину, скажите, пожалуйста?

— О, довольно признаний, вы сами это предложили, сударь, — ответил Эрнотон.

— Верно.

— И потом, ваша рана начинает воспаляться; поверьте мне, сударь, вам нужно поменьше говорить.

— Вы правы. О, как мне нужен мой врач!

— Я возвращаюсь в Париж, как я имел честь сообщить вам; дайте мне его адрес.

Майен сделал знак солдату, тот подошел к нему, и они заговорили вполголоса. Эрнотон, со свойственной ему скромностью, отошел. Наконец, после минутного совещания, герцог снова повернулся к Эрнотону:

— Господин де Карменж, вы мне дадите слово, что, если я вам дам письмо к кому-нибудь, это письмо будет непременно доставлено?

— Даю слово, сударь.

— Я верю вам, вы слишком благородный человек, чтобы я не мог слепо довериться вам.

Эрнотон поклонился.

— Я доверяю вам часть моей тайны, — сказал Майен. — Я принадлежу к охране герцогини Монпансье.

— А! — с наивным видом сказал Эрнотон. — У герцогини Монпансье есть охрана? Я не знал этого.

— В наше смутное время, сударь, — продолжал Майен, — все стараются оберегать себя возможно лучше, а семья Гизов — одна из влиятельнейших семей.

— Я не прошу объяснений, сударь: вы принадлежите к охране герцогини Монпансье, и этого мне достаточно.

— Так я продолжаю: мне нужно было совершить поездку в Абуаз, но на дороге я встретил моего врага, остальное вы знаете.

— Да, — сказал Эрнотон.

— Так как эта рана не дала мне возможности выполнить мое поручение, я должен дать отчет герцогине о причинах моего опоздания.

— Это правильно.

— Так вы согласитесь передать ей в собственные руки письмо, которое я буду иметь честь написать ей?

— Если здесь есть перо и чернила, — ответил Эрнотон, поднявшись, чтобы отправиться на поиски требуемого.

— Не стоит, — сказал Майен, — у моего солдата, наверно, есть мои письменные принадлежности.

Действительно, солдат вытащил из кармана закрытые записные дощечки. Майен повернулся к стене, чтобы нажать пружину, и дощечки открылись; он написал карандашом несколько строчек и так же тайком закрыл дощечки. Теперь тот, кто не знал секрета, не смог бы открыть их, не сломав.

— Сударь, — сказал молодой человек, — через три дня эти дощечки будут доставлены по назначению.

— В собственные руки?

— Самой герцогине де Монпансье.

Герцог пожал руку своему доброжелательному собеседнику. Утомленный разговором и усилием, которого потребовало от него только что написанное письмо, он откинулся на свежую солому, обливаясь потом.

— Сударь, — сказал солдат тоном, который показался Эрнотону плохо гармонирующим с его одеждой, — сударь, вы связали меня, как теленка, это правда; но хотите вы этого или нет, я рассматриваю эти путы как узы дружбы и докажу это, когда придет время.

И он протянул руку, белизну которой Эрнотон успел заметить еще раньше.

— Пусть будет так, — улыбаясь, сказал Карменж, — у меня стало двумя друзьями больше!

— Не смейтесь, — сказал солдат, — друзей не может быть слишком много.

— Вы правы, — ответил Эрнотон.

И он уехал.