Панург, о котором в таких выражениях говорил настоятель, вскоре появился.

Совершенно очевидно было, что он оказался призванным заменить своего покойного тезку не из-за свойственного ему морального или физического облика, ибо никогда еще человек с более умным лицом не был обесчещен именем, которым назвали осла.

Брат Панург своими маленькими глазками, острым носом и выдающимся подбородком напоминал скорее лису.

Шико смотрел на него всего одно мгновение, но как оно ни было кратко, он, видимо, по достоинству оценил монастырского посланца.

Панург смиренно остановился в дверях.

— Подойдите, господин курьер, — сказал Шико. — Вы знаете Лувр?

— Так точно, сударь, — ответил Панург.

— А знаете вы в Лувре некого Генриха Валуа?

— Короля?

— Не знаю, действительно ли он король, — сказал Шико, — но вообще его так называют.

— Мне придется иметь дело с королем?

— Именно. Вы его знаете в лицо?

— Хорошо знаю, господин Брике.

— Так вот, вы скажете, что вам с ним необходимо поговорить.

— Меня допустят?

— Да, к его камердинеру. Монашеская ряса послужит пропуском. Его величество, как вы знаете, отличается набожностью.

— А что я должен сказать камердинеру его величества?

— Вы скажете, что посланы к нему Тенью.

— Какой Тенью?

— Любопытство — большой недостаток, брат мой.

— Простите.

— Итак, вы скажете, что посланы Тенью.

— Так точно.

— И что пришли за письмом.

— Каким письмом?

— Опять!

— Ах да, правда.

— Достопочтеннейший, — сказал Шико, обращаясь к Горанфло, — прежний Панург был мне определенно больше по сердцу.

— Это все, что я должен сделать?

— Вы прибавите, что Тень будет ожидать письма, не спеша следуя по Шарантонской дороге.

— И я должен нагнать вас на этой дороге?

— Совершенно верно.

Панург направился к двери и приподнял портьеру; Шико показалось, что при этом движении брата Панурга обнаружилось, что за портьерой кто-то подслушивал.

Впрочем, она очень быстро опустилась, и Шико не смог бы поручиться, что принятое им за действительность не было обманом зрения. Однако изощренный ум Шико внушал ему почти полную уверенность в том, что подслушивал брат Борроме.

“А, ты подслушиваешь, — подумал он, — тем лучше: я буду нарочно говорить так, чтобы тебе было слышно”.

— Значит, — сказал Горанфло, — король оказал вам честь, возложив на вас миссию?

— Да, и притом конфиденциальную.

— Политического характера, я полагаю?

— Я тоже так полагаю.

— Как, вы не знаете толком, какая миссия на вас возложена?

— Я знаю, что должен отвезти письмо, вот и все.

— Это, наверно, государственная тайна?

— Думаю, что да.

— И вы даже не подозреваете, какая?

— Мы ведь совсем одни, не так ли? И я могу сказать, что думаю по этому поводу?

— Говорите. Я нем, как могила.

— Так вот, король наконец-то решил оказать помощь герцогу Анжуйскому.

— Вот как?

— Да. Сегодня ночью с этой целью должен выехать господин де Жуаез.

— Ну, а вы, друг мой?

— Я еду в сторону Испании.

— А каким способом вы путешествуете?

— Ну, так, как мы путешествовали в свое время: пешком, верхом, в повозке — как придется.

— Жак будет вам приятным спутником, вы хорошо сделали, что попросили меня отпустить его с вами, он, чертенок, владеет латынью.

— Должен признаться, мне он очень понравился.

— Этого было бы достаточно для того, чтобы я его отпустил. Но я думаю, что он, сверх того, окажется для вас отличным помощником на случай какой-нибудь стычки.

— Благодарю, дорогой друг. Теперь, кажется, мне остается проститься с вами.

— Прощайте!

— Что вы делаете?

— Намереваюсь дать вам пастырское благословение.

— Ну вот еще, — сказал Шико, — между нами двумя это ни к чему.

— Вы правы, — ответил Горанфло, — это хорошо для чужих.

И друзья нежно расцеловались.

— Жак! — крикнул настоятель. — Жак!

Между портьерами просунулась лисья мордочка Панурга.

— Как! Вы еще не отправились? — вскричал Шико.

— Простите, сударь.

— Отправляйтесь скорее, — сказал Горанфло. — Господин Брике торопится. Где Жак?

Теперь на пороге появился брат Борроме с самой слащавой улыбкой на устах.

— Брат Жак! — повторил настоятель.

— Брат Жак ушел, — сказал казначей.

— Как ушел?! — вскричал Шико.

— Разве вы не просили, сударь, чтобы кто-нибудь отправился в Лувр?

— Но я же посылал Панурга, — сказал Горанфло.

— И дурень же я! А мне послышалось, что вы поручили это Жаку, — сказал Борроме, хлопнув себя по лбу.

Шико нахмурился. Но раскаянье Борроме казалось столь искренним, что упрекать его было бы просто жестоко.

— Придется мне подождать, — сказал он, — пока Жак вернется.

Борроме, нахмурившись, поклонился.

— Кстати, — сказал он, — я забыл доложить сеньору настоятелю — хотя для этого и поднялся сюда, — что неизвестная дама уже прибыла и просит у вашего преподобия аудиенции.

Шико навострил уши.

— Она одна? — спросил Горанфло.

— С берейтором.

— Молодая?

Борроме стыдливо опустил глаза.

“Он ко всему еще и лицемер”, — подумал Шико.

— Друг мой, — обратился Горанфло к мнимому Роберу Брике, — вы ведь понимаете?

— Понимаю, — сказал Шико, — и удаляюсь. Подожду в соседней комнате или во дворе.

— Отлично, любезный друг.

— Отсюда до Лувра далеко, сударь, — заметил Борроме, — и брат Жак может вернуться поздно; к тому же лицо, к которому вы обращаетесь, возможно, не решится доверить важное письмо мальчику.

— Вы поздновато подумали об этом, брат Борроме.

— Бог мой, да я же не знал. Если бы мне поручили…

— Хорошо, хорошо, я не спеша двинусь по направлению к Шарантону. Посланец, кто бы он там ни был, нагонит меня в пути.

И он пошел к лестнице.

— Простите, сударь, не сюда, — поспешил за ним Борроме, — по этой лестнице поднимается неизвестная дама, а она не желает ни с кем встречаться.

— Вы правы, — улыбнулся Шико, — я спущусь по боковой лестнице.

И он направился через небольшой чулан к черному ходу.

— А я, — сказал Борроме, — буду иметь честь проводить кающуюся к его преподобию.

— Отлично, — сказал Горанфло.

— Дорогу вы знаете? — с беспокойством спросил Борроме.

— Как нельзя лучше.

И Шико удалился через чулан.

За чуланом была комната. Боковая лестница начиналась с площадки перед этой комнатой.

Шико говорил правду: дорогу он знал, но комнату теперь не узнавал.

И действительно, она стала неузнаваемой с тех пор, как он проходил здесь в последний раз; стены были сплошь завешаны доспехами и оружием, на столах и консолях громоздились сабли, шпаги и пистолеты, все углы были забиты мушкетами и аркебузами.

Шико на минуту задержался: ему захотелось все хорошенько обдумать.

“От меня прячут Жака, от меня прячут даму, меня выталкивают на боковую лестницу, чтобы очистить парадную: это означает, что хотят воспрепятствовать моему общению с монашком и укрыть от моего взора даму, — все ясно. Как хороший стратег, я должен делать как раз обратное тому, к чему меня желают принудить. Поэтому я дождусь Жака и займу позицию, которая даст мне возможность увидеть таинственную даму. Ого! Вот здесь в углу валяется прекрасная кольчуга, гибкая, тонкая и отличнейшего закала”.

Он поднял кольчугу и залюбовался ею.

“Мне как раз нужна такая штука, — сказал он себе. — Она легка, словно полотняная, и слишком узка для настоятеля. Честное слово, можно подумать, что кольчугу эту делали именно для меня: позаимствуем же ее у дона Модеста. По моем возвращении он получит ее обратно”.

Шико, не теряя времени, сложил кольчугу и спрятал себе под куртку.

Он завязывал последний шнурок, когда на пороге появился брат Борроме.

“Ого! — подумал Шико. — Опять ты! Но поздновато, друг мой”.

Сцепив за спиной длинные руки и откинувшись назад, Шико сделал вид, будто любуется доспехами.

— Господин Робер Брике хочет выбрать себе подходящее оружие? — спросил Борроме.

— Я, друг мой? — сказал Шико. — Боже, для чего мне оружие?

— Но вы же им так хорошо владеете!

— В теории, любезный брат, в теории — вот и все. Жалкий буржуа, вроде меня, может ловко действовать руками и ногами. Чего ему не хватает и всегда будет не хватать — это воинской доблести. С оружием в руках я выгляжу довольно внушительно, но, поверьте мне: Жак, вооружившись шпагой, заставил бы меня отступить отсюда до Шарантона.

— Вот как? — удивился Борроме, почти убежденный простодушным видом Шико, который, добавим, сгорбился, скривился и косил глазом усерднее, чем когда-либо.

— К тому же у меня не хватает дыхания, — продолжал Шико. — Вы заметили, что я слаб в защите? Ноги никуда не годятся, — это мой главный недостаток.

— Разрешите мне заметить, сударь, что путешествовать с таким недостатком еще труднее, чем фехтовать.

— Ах, вы знаете, что мне предстоит путешествие? — небрежно заметил Шико.

— Я слышал от Панурга, — покраснев, ответил Борроме.

— Вот странно, не припоминаю, чтобы я говорил об этом Панургу. Но неважно. Скрывать мне нечего. Да, брат мой, мне предстоит попутешествовать, я отправляюсь к себе на родину, где у меня есть кое-какое имущество.

— А знаете, господин Брике, вы оказываете брату Жаку большую честь.

— Тем, что беру его с собой?

— Это во-первых, а во-вторых, тем, что даете ему возможность увидеть короля.

— Или же его камердинера, ибо весьма возможно, и даже вероятно, что брат Жак ни с кем другим не увидится.

— Вы, значит, в Лувре завсегдатай?

— О, и самый настоящий, сударь мой. Я поставлял королю и молодым придворным теплые чулки.

— Королю?

— Я имел с ним дело, когда он был всего лишь герцогом Анжуйским. По возвращении из Польши он вспомнил обо мне и сделал меня поставщиком двора.

— Это ценнейшее знакомство, господин Брике.

— Знакомство с его величеством?

— Да.

— Не все согласились бы с вами, брат Борроме.

— О, лигисты!

— Теперь все более или менее лигисты.

— Но вы-то, наверно, менее.

— А почему вы так думаете?

— Ведь у вас личное знакомство с королем.

— Ну, ну, я ведь тоже, как и все, занимаюсь политикой, — сказал Шико.

— Да, но ваша политика в полном согласии с королевской.

— Напрасно вы так полагаете. У нас с ним частенько бывают размолвки.

— Если они между вами случаются, как же он возлагает на вас миссию?

— Вы хотите сказать — поручение?

— Миссию или поручение — это уже несущественно. И для того и для другого требуется доверие.

— Вот еще! Королю важно лишь одно — чтобы у меня был верный глаз.

— Верный глаз?

— Да.