Вдруг левая рука женщины протянулась вперед и с неожиданной силой схватила Дона за запястье. Тот вздрогнул и попытался отдернуть руку.

— Оставь меня в покое, Дон, — сказали губы его жены. — Оставь в покое меня и маму! Ты чужой, и ты сам знаешь, что ты чужой!

Дон встал, не говоря ни слова, набросил куртку и вышел. Он направился прямиком в бар и в тот день впервые основательно напился.

«Кэти, ну зачем ты с ним так?»

«Ты слишком добра с ним, мама. Он ненавидит меня!»

«Дочка, ты преувеличиваешь…»

«Не надо лукавить, мама. Ты же знаешь, как я не люблю неправду. И ты не хуже меня знаешь, как он ко мне относится. Его чуть не стошнило, когда я до него дотронулась.»

Дороти промолчала. Это была правда.

«Он хочет, чтобы я умерла.»

Первым движением Дороти было возразить, но она вновь вынуждена была молча согласиться.

«Мы должны избавиться от него, мама.»

«Ну… — протянула Дороти, — не думаю, что развод сейчас был бы лучшим выходом…»

«Нам ведь никто не нужен! Только я и ты!»

«Видишь ли, дочка, Дон неплохо зарабатывает. А мне, по правде, не хочется возвращаться к работе секретарши. Да и тебе было бы скучно наблюдать весь день, как я принимаю электронную почту и рассылаю факсы.»

«Мы что-нибудь придумаем. Главное, что ты его больше не любишь.»

«Ну… вообще-то мне его жалко.»

«Это пройдет, мама. Это пройдет.»

Не прошло и полугода с начала занятий Кэти живописью, когда Полак всерьез заговорил об организации ее персональной выставки.

— У вас удивительный талант, Кэтрин. Мы сделаем сенсацию.

— Мы заработаем много денег? — заинтересовалась Кэти.

— Ну, возможно, не сразу… — Полак в который раз улыбнулся детской наивности этой женщины, — вы понимаете, художников много, и для того, чтобы твои картины пошли нарасхват, одного таланта недостаточно. Нужно пробиться, сделать себе имя… Для начала хорошо уже то, что вас заметят. О вас напишут два-три критика, к чьим словам прислушиваются… потом…

— А если у меня уже есть имя? Если я знаменита на всю Америку? На весь мир?

— Правда? — Полак с улыбкой склонил голову набок.

«Кэти, не надо!»

«Мама, я знаю, что я делаю! Не мешай!»

— Вы читали про «Сандру Д. — две в одной»?

(Именно такое прозвище присвоила ей — точнее, им — бульварная пресса. )

— Так вы хотите сказать, что вы…

— Да. Я Кэти. А Дороти — моя мать.

— Это правда, мистер Полак. Кэти — моя дочь. А сама я совершенно не умею рисовать.

Полак даже не выглядел особенно удивленным.

— У меня мелькало такое подозрение, — признался он. — Я чувствовал, что вас на самом деле двое. Особенно когда заметил, что рисуете вы всегда левой рукой, а пишете правой. Но я ни о чем не спрашивал. Раз вы сами не говорили, значит, это не мое дело.

— Так что там насчет выставки, мистер Полак? — напомнила Кэти.

— Да. Это будет бомба. Термоядерный взрыв.

Он оказался прав. Наверное, даже обнаружение неизвестной ранее картины Рафаэля или Леонардо не вызвало бы такого ажиотажа. Люди, даже не имевшие отношения к живописи, прилетали со всех концов Америки и из других стран, чтобы посмотреть на работы Кэти Стивенс, девочки, возникшей в результате небывалого медицинского эксперимента внутри тела взрослой женщины, девочки, чей физический возраст едва достиг двух лет, но чье умственное развитие было уже на уровне средней школы, а художественный талант значительно превосходил многих взрослых живописцев. После окончания выставки ее работы — все, даже первые неумелые детские рисунки — были раскуплены за очень внушительные суммы. Дороти подумывала, не купить ли собственный дом, но для начала решила ограничиться переездом в двухэтажную квартиру. Дон последовал за ней; трудно сказать, на что он еще надеялся.

Само собой, Дороти и Кэти осаждала пресса, и они решили не отказываться от интервью, но, поскольку желающих было слишком много, проявляли изрядную разборчивость, так что корреспонденты менее респектабельных изданий решили удовольствоваться хотя бы Доном.

Дон к этому времени пил уже ежедневно и успел потерять из-за этого работу. Правда, ему снова удалось устроиться в компьютерную фирму, но не в такую крупную и на менее значительную должность; соответственно, зарплата его вновь уменьшилась. От журналистов он прятался, а когда один из них все же отловил его в баре на окраине, Дон сильно избил его.

Был суд. Процесс освещался в газетах, хотя далеко не так громко, как выставка Кэти. Дона присудили к крупному штрафу, хотя прокурор требовал тюремного заключения. Чтобы расплатиться, Дону пришлось взять денег у Дороти.

На другой день его вызвал к себе шэф.

— Стивенс, у нас тут серьезная фирма, а не балаган. Если вы думаете, что скандальная слава вашей жены дает вам какие-то привилегии, то вы ошибаетесь. Мне нужен программист, а не пьяница и драчун.

Собственно, это еще не было увольнением. Это было строгим предупреждением. Но Дон не стал вдаваться в детали. Он просто послал шефа в задницу.

Получив расчет, он направился прямо в бар.

— Могу я поговорить с миссис Дороти Стивенс?

— Извините, я слишком устала от интервью, — Дороти сделала движение закрыть дверь.

— Я не репортер, — об этом, впрочем, уже можно было догадаться по чопорно-безукоризненному костюму гостя. Он протянул визитную карточку. «Малькольм Р. Пауэлл. Издательство Голдсмита и Харрисона» — отливали тисненые золотом буквы. — У нашего издательства есть хорошее предложение к вам. К вам обеим, — гость лучезарно улыбнулся. — Могу я войти?

Дороти пропустила его в квартиру и указала на кресло.

— Благодарю. Не думали ли вы, миссис Стивенс, о том, чтобы написать книгу? Обо всем, что с вами случилось… о появлении Кэти, о том, как она развивалась, о вашей жизни вдвоем… И, конечно же, читателям будет очень интересен и рассказ самой Кэти о себе.

— Но… — Дороти выглядела растерянной, — я никогда не была писательницей. Я и рисовать-то не умею, это все Кэти… но для того, чтобы писать книги, у нее, боюсь, еще маловато опыта…

— Это все нестрашно, — отмел возражения Пауэлл. — Литературную обработку наше издательство берет на себя. Вам достаточно лишь рассказать о себе… вам обеим. Авторами книги будут значиться Дороти Стивенс и Кэтрин Стивенс, — он вновь обаятельно улыбнулся.

— Ну, я, право, не знаю…

— Я еще не назвал вам сумму гонорара. Я уполномочен предложить вам пятнадцать миллионов долларов. Естественно, при условии, что мы получаем эксклюзивные права на книгу…

В баре громыхала музыка и плыл сигаретный дым, подсвеченный красным и желтым; это был один из последних в городе баров для курящих. Дон пристрастился к табаку несколько месяцев назад; дома он, впрочем, не курил — это было нетрудно, ибо в последнее время он проводил там все меньше времени.

— Привет, — сказал хрипловатый женский голос.

Дон оторвал взгляд от стоявшего перед ним на стойке полупустого стакана и нехотя повернул голову налево. Рядом с ним пристроилась длинная крашеная блондинка с кроваво-красными губами, макияжными пятнами на скулах и серьгой в правой ноздре. Она курила тонкую сигарету и, похоже, пыталась делать это элегантно, но общий вид был довольно потасканный. Ей могло быть и 20, и 40 — под слоем косметики, да еще при таком освещении, трудно было разобрать.

— Дерьмовый выдался денек, верно? — изрекла она, оценив выражение лица Дона.

— Да, — односложно ответил он, думая про себя, что на самом деле дерьмовый денек выдался не сегодня, а два с лишним года назад, когда он отвозил Дороти из клиники, где ей сообщили пол младенца…

— Вот и у меня тоже, — пожаловалась крашеная. — Ты не купишь мне выпить?

— Если тебе интересно, есть ли у меня деньги, — сказал Дон, — то они у меня есть, — для убедительности он достал бумажник, помахал им и сунул обратно в карман. — Меня сегодня выперли с работы и дали расчет. А теперь давай опустим ненужные прелюдии и поедем сразу к тебе. Ты ведь этого хочешь?

— Как желаешь, — пожала плечами крашеная, судя по всему, не обидевшись.

— Только должен тебя предупредить, — добавил Дон, отталкиваясь от стойки. Он сделал шаг, и его качнуло. — Я не уверен, что у меня получится. Я слишком много выпил, и потом… я слишком долго этим не занимался.

— Ничего, — заверила его крашеная и провела пальцем с наманикюренным ногтем по его верхней губе, — у меня и не такие мертвецы воскресали. Идем.

«Мама, ну теперь-то мы должны избавиться от Дона!»

«Да, Кэти, ты права. Мне действительно давно уже следовало подать на развод.»

«Нет. Развод — это не выход. Мы теперь богаты, а он — пьяная развалина, которую скоро не возьмут даже в грузчики. Он от нас не отстанет. Будет таскаться, клянчить денег… а то и того хуже. Он может нас убить. Из мести, из зависти… Он же ненавидит меня. И тебя тоже ненавидит. Потому что ты со мной, а не с ним.»

«Ну, вряд ли Дон решится…»

«С него станется. Особенно когда пьяный. И вообще, зачем нам рисковать? Мы должны избавиться от него раз и навсегда.»

«Каким образом?»

«Мама, ну ты же прекрасно понимаешь, каким! Мы должны убить его.»

«Убить?»

«Ну да. Это же так просто — убить того, кто снаружи. Не сложней, чем разорвать неудачный рисунок.»

«Но… как же мы его убьем? Наймем киллера?» — Дороти мысленно усмехнулась.

«Зачем? Просто застрелим. Из его охотничьего ружья. Ты же умеешь с ним обращаться. А через тебя и я умею.»

«Но… нас же арестуют. Посадят в тюрьму.»

«Кого? Им никогда не удастся доказать, какая из нас это сделала. А посадить невиновного они не могут.»

Левополушарная логика Дороти не могла не оценить простую красоту этой мысли. Действительно, возникала парадоксальная ситуация, когда бесспорная виновность одного из подозреваемых служила одновременно надежным алиби им обоим — ибо если один виновен, то второй — нет, а кто из них кто, установить невозможно. Невозможно и доказать соучастие — медики подтвердили бы, что в принципе любая из них могла захватить контроль над телом. И более того, если бы даже как-то удалось доказать, кто именно нажал на спуск — это ничего не дает, ибо посадить (а тем паче — казнить) их можно только вместе, а это значит — вместе с виновным подвергнуть каре невиновного, что есть грубейшее попрание законов и прав человека. Значит, им придется отпустить заведомого убийцу. Дороти развеселила эта мысль. А еще она подумала, что теперь цена книги еще больше вырастет.

И все же… что-то, оставшееся на задворках ее памяти, что-то, давно угасшее и остывшее, но все же еще не совсем развеянное пеплом по ветру, мешало ей вот так просто снять ружье со стены и выстрелить в Дона. В человека, которого она когда-то любила.

В замке зашевелился ключ.

«Пора, мама. Идем за ружьем.»

Дон долго провозился с замком, прежде чем ему удалось открыть. Наконец он ввалился внутрь, скинул на пол куртку и, не снимая ботинок, потопал к лестнице.

Его жена была на втором этаже квартиры. Она стояла возле висевшего на стене ружья, и руки ее совершали странные движения — она словно боролась с кем-то невидимым.

«Мама, не мешай мне! Дай я возьму ружье!»

— Дороти! — донесся хриплый голос снизу.

«Вот, видишь? Приперся посреди ночи и, конечно, пьян в стельку. Так еще и тебе покоя не дает. Как думаешь, что ему надо? Может, он опять хочет сделать с тобой мерзость? Ты что, позволишь этой пьяной свинье изнасиловать нас обеих?»

— Дороти! — Дон, цепляясь за перила и глядя под ноги, начал неуклюже подниматься по лестнице.

Дороти неслышно вышла на верхнюю площадку. В руках у нее было ружье, опущенное стволами вниз.

«Вот он! Полюбуйся на него!» — Кэти задыхалась от гнева и омерзения, и Дороти тоже почувствовала, как отвращение подкатывает к горлу. Одежда Дона была в беспорядке, воротник рубашки расстегнут, галстук и вовсе куда-то пропал. Хотя он не добрался еще и до середины лестницы, она уже ясно чувствовала крепкий дух виски, смешанный с резким запахом каких-то дешевых духов.

«Приперся сюда прямиком от шлюхи!» — Дороти даже не знала, была это мысль Кэти или ее собственная. Должно быть, они подумали в унисон.

Дон, наконец, заметил ее тень, падавшую на ступеньки, и поднял голову. Его лицо и шея были испачканы помадой.

— Дороти, — сказал он, — я…

«Развожусь с тобой», — хотел продолжить он, но слова застряли у него в горле. В лицо ему смотрели два ружейных ствола.

— Нет, — пробормотал он, моментально трезвея. Почему-то он сразу понял, что это не шутка и не пустая угроза.

— Да, Дон, — ответила та, что стояла на верхней площадке.

Последним утешением для него было бы осознать, что она нажимает на спуск пальцем левой руки. Но она делала это правой.