Черная тень легла на берег…

Северный холодный ветер прилетел из Скандинавии и всю ночь метался над побережьем, атакуя зеленую стражу, которая прикрывала берег от его вторжения. Всю ночь глухо шумели сосны и, сталкиваясь вершинами под напором ветра, теряли свои ветви, падавшие на родную землю, вскормившую эти сосны. И вся ярость ветра пропадала, разбиваясь об их стволы и кроны, стонавшие всю ночь напролет…

И когда тень падает на лицо мамы Гали, Игорь жалеет ее.

— Мама! Ты не беспокойся! — говорит он неожиданно.

— О чем ты? — поворачивается мама к нему.

— Да я насчет папы. Он вовсе не с Петровой гуляет…

Мама невольно округляет глаза и задерживает дыхание.

— У него просто тайна! — успокоительно говорит Игорь.

Мама еще шире открывает глаза.

— Какая тайна? — испуганно говорит она.

— Да он просто с деревьями разговаривает! — говорит Игорь.

— С деревьями?

— Да. К сожалению, ничего тебе больше сказать не могу, но ты не беспокойся.

— Ты бредишь! — недовольно говорит мама.

— Просто тайна! — упрямо твердит Игорь. — Обыкновенная тайна. Как у тебя, как у меня, как у всех…

— Болтушка ты, — говорит мама, переводя дыхание. — И вот что я хочу тебе сказать — ты уж лучше меня не успокаивай, раз сам ничего не знаешь, а то от твоих успокоений у меня просто глаза на лоб лезут.

Но Игорь не сердится на окрик. Она вовсе не злая, а просто так.

…Влага из песка уходила вместе с этим ветром, и город, выстроенный Алей и Лялей, город, в котором Мишенька устроил революцию, покончившую с пашами и беками, осыпался. Обвалились высокие минареты, осыпались углы дворцов, и струйками песка пролились на землю возле крепостных стен угловые башни. Лишь мазанки выглядели по-прежнему.

Папа Дима только ахнул, увидев, каким разрушениям подвергся их город. Он долго качал головой, озирая город то с одной стороны, то с другой, и был искренне опечален зрелищем, открывшимся его взору. С искренним сожалением смотрел и Игорь туда же. Мама Галя, которая устраивалась на длинной скамейке, подставляя свое тело под лучи солнца, тем более приятные, что ветер был прохладный, сказала:

— Вот, друзья мои, что значит строить из песка!

Отец поправил ее:

— Если строго разобраться, моя дорогая, то все в мире строится если и не из песка, то без него не может обойтись никто и ничто, в том числе и железобетон, который простоит тысячелетия. Ты имеешь в виду совсем другое — строить на песке!

— Я имею в виду это грустное зрелище! — сказала мама.

Охов и ахов было ровно столько, сколько было зрителей: каждый, кто вчера видел этот славный город и его строителей, его кипучую жизнь, не мог не пожалеть о происшедшем. Даже Петров, наблюдавший со скептической улыбкой, как ползал вчера папа Дима по песку, сочувственно сказал Игорю:

— Ну что, просы́палось все это дело? — и устроился рядом со своей женой и мамой Галей.

У Али и Ляли опустились руки при взгляде на свой город… Они сбегали окунуться в море, а потом, прижавшись друг к другу, уселись на берегу и вполголоса запели что-то.

Разрушительный Андрюшка — вождь разбойничьего племени андрюшек — только свистнул, увидев картину разрушения, и воздержался от слов, то ли потому, что пожалел Алю и Лялю, то ли потому, что считал дело конченным…

Один только Мишенька-Революционер нимало не был смущен тем, что натворил тут ветер. Он появился на берегу со своим самосвалом и экскаватором в руках, едва волоча их — игрушки были и тяжелы и прочны, подошел деловито к городу, задумчиво поглядел на город, потом на папу Диму и спросил:

— Что возить-то будем?

И дал гудок — протяжный, такой, каким водитель вызывает того, кого ему надо, и поехал к приплеску за ракушками. Для Мишеньки город продолжал жить, улицы его были полны народа, в них царствовало движение и жизнь: людям нужно было все — и товары, и продукты… Он ясно видел этих людей, толпившихся на уличках, выглядывавших из осыпавшихся домов и нуждавшихся в его, Мишенькиных, машинах. Он верил в этот город. И эта вера возродила город…

Аля и Ляля подошли к стенам города, прошлись по его кривым улочкам и вдруг закричали Мишеньке:

— Вези скорей ракушки. Надо вымостить площадь!

А вслед за Алей и Лялей к городу потянулись и остальные ребята. Аля и Ляля принялись было восстанавливать городскую цитадель в ее прежнем виде, но тут папа Дима сказал:

— А я бы лучше выстроил дворец культуры. А цитадель пусть остается памятником седой старины…

Мама Галя посмотрела на папу Диму, на Петрову, ища у нее сочувствия, и сказала:

— Ну, ты хуже маленького. Может быть, опять примешься ползать там с малышами?

А у папы Димы заблестели глаза, он ответил с озорным видом:

— А отчего же не поползать?

— Интересно, что бы сказали твои ученики, увидев тебя в таком виде! Ей-богу, я вижу, что ты еще не вышел из детского возраста. Тебя бы в детский сад!..

Уже возясь в песке и вполголоса объясняя что-то Але и Ляле, устремившим к нему взоры, он ответил маме Гале:

— Не знаю, что бы сказали мои ученики, а Андрей Петрович вынес бы мне благодарность за увлекательный урок! Честное слово!

…Бедняки уже не захотели жить в мазанках. Дом культуры, выросший на городской площади, недолго стоял в одиночестве со своими прямыми стенами, широкими коридорами, большими окнами, вокруг него один за другим вставали новые дома, высокие, светлые, выстраиваясь рядками на широких просторных прямых улицах.

Вдруг Андрюшка, все слонявшийся без дела по берегу, подошел к городу и, не ощутив желания разрушить его, сказал вдруг:

— А где же стадион, товарищи? Как же можно без стадиона? Не понимаю. А еще культурные люди…

Ах, если бы с такой быстротою исполнялись мечты людей в настоящей жизни, жители Янтарного города тотчас же получили бы великолепный стадион! Точно такой, как и в Лужниках, по уверениям Андрюшки, разрушительные наклонности которого в тот день, кажется, исчезли навсегда, едва ему поручили строить стадион и едва Мишенька со всем своим транспортом поступил в его распоряжение.

Конечно, это была игра, и мама Галя была права, когда говорила, что папа Дима играет. Но он играл не как маленький. Увлеченный этой игрой, он оставался в ней взрослым, немолодым уже человеком, голова которого была отягощена многими сведениями и которому очень надоело сообщать эти сведения только на уроках, только в пределах, положенных программой.

Когда он подсказал девочкам мысль, что ремесленники могли лишь ютиться у подножия дворца, созданного руками и воспоминаниями Али и Ляли, он и не предполагал, что эта игра даст ребятам столько, что они увидят в городе не только игрушечные дворцы и мазанки, что их фантазия населит его настоящими людьми и реальными событиями: ведь город так был похож на настоящий! Это была игра, но в игре ребята высказывали мысли, которые зрели в их головах в результате оценки подлинных понятий и вещей, — и папа Дима всматривался в их лица и вслушивался в их разговоры, по-новому видя их, угадывая их затаенные помыслы. А дальше мысль папы Димы работала и работала, и в какой-то момент он понял, что из этой игры рождается у ребят какое-то жизненное заключение, и, уже как педагог, он поставил перед собой задачу — так закончить эту игру, чтобы память о ней не выветрилась вместе с песком, который должен за ночь унести ветер из Янтарного города, превратив его в живописные развалины.

Мишенька, со своей непосредственностью, не мог себе представить города, в котором не был бы поднят красный флаг — ведь он привык к ним с первого дня своего рождения, они трепетали в воздухе, тут или там, всегда и везде; и он ускорил игру, подняв красный флаг над дворцом паши и возвестив об окончании старой эры.

Сегодня папа Дима скоро отступился, предоставив ребятам самим строить новый город, лишь только с жадностью прислушивался к тому, о чем говорят ребята. Он тихо отошел в сторону, к маме Гале, но неотступно наблюдал за тем, что происходит перед его глазами, и только время от времени кивал головой, если кто-нибудь из ребят обращался к нему как к высшему авторитету, доказывая свою правоту.

А у строителей разгорались страсти: каждая новая улица рождалась в ожесточенных спорах, надо было слышать, какими горячими и осведомленными градостроителями оказались ребята! Уже Андрюшка громче всех кричал, что на перекрестках улиц надо делать туннели, чтобы облегчить передвижение транспорта и разгрузить магистральные направления. «Слова-то какие!» — шептал про себя папа Дима. Уже Толстая Наташка в который раз требовала внимания к себе, жалобно говоря:

— Ну товарищи! Ну товарищи! Детишкам же зелень нужна, как вы этого не понимаете? — и возле каждого дома-кубика втыкала в песок крохотные веточки, изображавшие деревья.

Уже Аля и Ляля снесли чей-то дом, найдя его безобразным, а какой-то кубик-дом, выпиравший из порядка кубиков, передвинули с места на место и повернули, чтобы не портить вида центрального проспекта. А Мишенька — бессменный поставщик облицовочного материала, давно сбросивший свою вельветовую куртку и оставшийся в одной клетчатой рубашке с короткими рукавами, сказал неожиданно для всех:

— И чтобы коммунальных квартир не было, да? — и отправился в очередной рейс.

Отец Али и Ляли, тоже вышедший на берег, внимательно глядел на происходящее. Услыхав то, что сказал Мишенька-Революционер, он крикнул ему вдогонку:

— Миша! А ты в коммунальной квартире живешь?

Не оборачиваясь, Мишенька ответил:

— Ну а где же еще.

Отец Али и Ляли рассмеялся и сказал папе Диме:

— Ох, до чего же у людей развита тяга к улучшению условий жизни. Честное слово, вот эти товарищи, — он кивнул головой на оживленную толпу ребят возле города, — так же яростно будут драться со всеми бюрократами и недорослями и в настоящей жизни за благородную жизнь, как сейчас планируют этот игрушечный город! У меня Лялька спит и во сне видит стать архитектором. Аля мечтает о том, чтобы конструировать машины для домашних хозяек, всякие, чтобы избавить быт от одуряющей неблагодарной работы. Недавно они чуть совсем не испортили матери буфет — сконструировали прибор для подачи тарелок из буфета прямо на стол. Хорошо, что дело кончилось лишь двумя разбитыми тарелками.

— Да, технологическое мышление у ребят послевоенного поколения очень развито! — согласился папа Дима. — А преподавание в школе остается допотопным, схоластическим, оторванным от жизни…

Он помолчал и добавил каким-то особенным тоном:

— Мечтаю о том, чтобы школа как-то вот так, — он кивнул в сторону ребят, возившихся над постройкой, — прививала ребятам прочные знания, в увлекательной форме давала бы широкое и очень конкретное представление о многих вещах, с которыми им придется столкнуться в их трудовой жизни. Вы знаете, они вот планируют сейчас игрушечный город, а после этой игры — яснее будут видеть недостатки в планировке городов, яснее будут видеть, что надо для удобной и рациональной жизни… Представляете себе, курс географии родной страны проводится на колесах, в поездке по Союзу? Курс истории — на раскопках, вблизи памятных мест! Курс физики — с привлечением виднейших ученых, открытия которых известны ребятам. Курс иностранных языков — с одновременным ознакомлением учащихся с бытом, пейзажами и искусством этой страны! Курс математики — с одновременным популярным и показательным демонстрированием того, как применяются, что за собой влекут, какое распространение имеют в практике эти, с первого взгляда оторванные от жизни, отвлеченные понятия и формулы. Из средней школы должен выходить человек, готовый к тому, чтобы взяться за любое дело, к которому привлекла его внимание школа, в котором он лучше всего ориентируется, к которому лежит его сердце…

Он заговорил горячо и страстно. Мама Галя обернулась на него, несколько обеспокоенная этой горячностью. Может быть, впервые она поняла, какое действие оказала поездка на папу Диму, которого оставил недуг, когда вспомнила, что раньше, до болезни, у папы Димы был такой звонкий голос и такая горячность и что лишь болезнь заставила его говорить неторопливо, взвешивая силы свои, тихим, негромким голосом и молчать тогда, когда ему смертельно хотелось броситься в драку, самую гущу драки, какие не раз затевались между их знакомыми, многие из которых хотя и разделяли взгляды папы Димы, но не решались на открытую критику постановки школьного дела. «Ну, развоевался наш папа Дима! — сказала себе мама Галя. — Хлебнем мы теперь горя, если он в таком настроении вернется!» Она покачала головой, но не очень огорчилась. Однако полувопросительным тоном она сказала, обратившись к мужчинам:

— Завиральные идеи, не правда ли?

Петров рассмеялся и пожал плечами:

— Я вижу среди нас есть феноменальные фантазеры. Милый друг, да кто же вам даст такие возможности? Да вы представьте себе, что бы было, если бы мы вздумали — по вашему рецепту — развозить по стране тридцать миллионов учащихся!

Петрова перебила мужа:

— А ты дай доказать эту точку зрения! Что ты его расстреливаешь своим «представьте»…

— Извините, — сказал Петров.

Писатель, с интересом смотревший на Вихрова, сказал:

— Дерзко, но невыполнимо! Так вот о чем мечтают учителя. И где? На Дальнем Востоке! Вы нарисовали заманчивую картину, но это утопично.

Папа Дима справился со своим волнением, он сидел совсем спокойно, только розовые пятна горели на его скулах, показывая, что волнение не покидает его.

— Да будет вам! — сказала Петрова, с сочувствием глядя на Вихрова, но понимая, что он хватил через край в своих мечтах.

Мама Галя, будто невзначай, положила руку на плечо папы Димы. «Не волнуйся! Возьми себя в руки!» — говорил ему этот жест. И Вихров негромко, обычным своим голосом сказал:

— Я не так наивен, товарищи! И вы напрасно поняли меня буквально. Техника нынче развилась чрезвычайно. Атом — атом! — взят на службу человечеству… Конечно, академика Бардина или Несмеянова не потащишь в каждую школу…

— А я что говорю! — вставил Петров.

— Вы забываете о радио, телевидении, кино! — сухо отпарировал папа Дима. — Все они вместе или по отдельности и дают нам те возможности, которые показались вам утопическими. Они должны вооружить нашу педагогику. Их применение должно изменить учебный процесс, помочь перестроить школу. Но они до школы и не дошли! Сколько школ имеют свои киноустановки, телевидение, радиоуроки языков, в каких школах есть фильмотеки по истории, географии, литературе, точным наукам? Где фильмы, в которых величайшие авторитеты в тех или иных областях науки, техники, промышленности читают лекции, даже не лекции, а введение в свою область знания, чтобы пробудить в ребятах жажду видеть, знать, уметь?!

— Папа Дима! Ты затеял скучный разговор! — обеспокоенно сказала мама Галя.

Но папа Дима уже не мог остановиться. Все то, что давно бродило в его голове, предстало вдруг четко и ясно перед его мысленным взором, приобретя такие очертания, что он уже не столько ради собеседников, сколько самому себе продолжал говорить:

— Свой глаз — алмаз! В своем районе, в своем городе учащиеся должны быть самыми частыми посетителями выставок, музеев, институтов, промышленных предприятий. А у нас каждое такое посещение превращается в событие. А оно должно быть уроком! Рядовым делом! Свой район ученику меньше известен, чем далекая Африка…

— Что верно, то верно! — вставила Петрова.

— Довольно, Дима! — сказала мама Галя.

— А преподавание неосновных предметов? — Папа Дима досадливо махнул рукой на ее предостерегающий жест. — Я говорю о музыке, пении, рисовании, черчении, физической культуре. Это растрата государственных средств и даже хуже — растрата времени, которого никто не может вернуть! Наш абитуриент не говорит на иностранных языках, не умеет прочесть ноты, поет лишь в том случае, если родители приучили к пению, не умеет стрелять ни из пистолета, ни из винтовки, гимнастикой не занимается, а уж захочет что-нибудь нарисовать, то долго потом будешь гадать, что он изобразил — слона или чайник? А где же гармоническое развитие всех способностей человека социалистического общества? Когда он будет заниматься эстетическим воспитанием своим — под старость, перейдя на пенсию? Поздно — у него не развили вкус к этому…

— Дима! — окликнула Вихрова мама Галя. — Я ухожу.

— Вы говорите жестокие вещи! — сказал писатель.

— А Макаренко! Вы забыли о нем! — загорячился Петров.

— Нет. Я о нем не забыл! Но он был поставлен в особые условия, имел дело не с рядовым материалом, и это странным образом обособило его принципы. Скажите: где, в какой школе он применен полностью? Где, в какой школе учащиеся чувствуют себя членами трудового коллектива? Где, какая школа, ее производственные возможности учитываются в финансовых и производственных планах города?

— Довольно, Дима! — сказала мама Галя сердито.

Вихров усмехнулся.

— Вот видите, моя собственная жена не хочет таких разговоров… Ну, довольно так довольно! — сказал он устало. — Сам понимаю, что это мечты. Да без мечты нельзя делать живое дело. Как без мечты пробудить живую душу в человеке, за которого ты отвечаешь? А я отвечаю за таких! — Он кивнул головой на ребят, строивших Янтарный город. — Главное дело школы не только дать общие знания основ наук, а научить умению мыслить. Ну, все! — торопливо сказал он, заметив устремленный на него недовольный взгляд мамы Гали.

— Очень интересно то, что вы говорите, — сказал писатель и потянулся за своей записной книжкой.