Турайдская Роза засмеялась. Уже ради этого стоило бродить по солнцепеку на Янтарном берегу. А кроме того, она нашла сегодня янтарь — значит, она счастливая!

Но Игорь замечает, что Турайдская Роза тотчас же перестает улыбаться, что она вовсе не весела. Что-то тревожит ее. Но что? Разве поймешь взрослых! В глазах Турайдской Розы не часто появляются те золотые искорки, которым так радовался Игорь дома, когда они, как луч солнца, освещали лицо мамы, в то время как папина болезнь на цыпочках, нехотя останавливаясь на каждом шагу, как надоевший гусь, уходила из их дома… Но папа не болен сейчас. Он выглядит так хорошо, как никогда.

Вот и сейчас он лежит на солнцепеке, блаженно вытянувшись и подставляя горячим лучам солнца то один, то другой бок. Он загорает. Лишь голова его прикрыта платком от палящих лучей, а все остальное… Он низко опустил трусы и по-мальчишески скрутил их жгутом так, что они почти не прикрывают его наготы.

Мама Галя легонько хмурится.

— Папа Дима, чего ты так заголился? — спрашивает она.

— Галенька, родная! — отвечает отец из-под платка. — Я столько лет был лишен возможности загорать, что ты, пожалуйста, не порти мне удовольствие.

— И тебе не стыдно? — спрашивает опять мама.

Папа поднимает голову и со страдальческим выражением на лице глядит на маму Галю.

— Товарищ военный совет! — говорит он. — Пусть тот, кому стыдно, отвернется. Я хочу загореть, как человек…

— Ты сгоришь! — говорит мама.

— Ерунда! — отвечает отец.

И мама замолкает. Напрасно она довела Вихрова до этого слова. Уж раз он сказал «Ерунда!» — лежать ему теперь здесь до полного увечья. Он не сдвинется с места, хотя бы и сам почувствовал, что поджарился, как на сковородке.

— Ну, как знаешь! — говорит мама.

К ней загар пристает легко. Много ли побыла на солнце, и вот — уже все тело ее бронзовым отливом злит папу Диму. Ему хочется быть таким же коричневым, как мама, вот он и старается!

Заметив, что мама Галя сердита на него, отец, поглядывая на нее из-под своего укрытия, протягивает руку и осторожно берет маму за кончики пальцев. Мама не отдергивает руку, но и не отвечает на пожатие.

Их окликают.

Папа Дима с живостью поднимает голову.

Это Петровы.

Мама Галя с особой приветливостью глядит на Петрову. Со стороны кажется, что она очень рада Петровой. Она отстраняет руку папы Димы и с готовностью отодвигается, чтобы дать место пришедшим, и говорит самым милым голосом:

— Прошу к нам! Здесь не жарко и не холодно — в самый раз!

Но Петрова не садится. Она говорит:

— Хочу по берегу прогуляться. Ищу попутчика! Мой изверг не хочет идти со мной…

Изверг Петров, отдуваясь, говорит:

— Ну, я по такой жаре не ходок! Мне бы пивка холодненького. Тоже ищу компанию. В такую жару — в холодной воде сидеть и пиво со льдом пить!

Папа Дима глядит на маму Галю:

— Ты не хочешь прогуляться? Пошли!

— Нет, я посижу! — отвечает мама.

— А со мною? — делает руку калачиком Петров, обращаясь к маме Гале.

Мама смеется и отрицательно качает головой.

— Мы с Игорем посидим тут! — говорит она. Видя, что папа Дима поднимается, она кидает ему пижамные штаны и куртку. — Прикройся!

Петров скрывается за дюной — он идет в поселок. Петрова, напоследок ласково улыбнувшись маме Гале, вскидывает крохотный зонтик над головой и, легко ступая, идет на полосу влажного песка, у самого приплеска. Папа Дима идет за ней. Мама Галя улыбается Петровой такой же яркой улыбкой и машет уходящим вслед рукой. Но, несмотря на улыбку, обнажающую красивые белые зубы мамы Гали, и звонкий голос, которым она говорит папе Диме, чтобы он не опаздывал к обеду, Игорь опять не видит в ее глазах солнечных лучиков.

Что-то тут происходит, но что? Игорь берет осторожно мамины пальцы и сплетает их со своими — палец за палец, замком — и крепко сжимает. Мама не отнимает своей руки и тоже, принимая игру, жмет пальцы Игоря, потом как-то совсем неожиданно, вздохнув, высвобождает свою руку и откидывается на горячий песок.

— Можешь окунуться! — говорит она. — А я полежу на солнышке.

Однако она тотчас же опять садится и долго глядит вслед папе Диме и Петровой.

Они движутся очень ходко. Все время они размахивают руками. Потом бегут по приплеску — каскады серебряных брызг обдают их. Потом они теряются из виду, скрытые купающимися, которых сегодня на берегу особенно много…

Мама Галя задумалась и не слышала, как подошел к ней отец Андриса. Он долго стоял, не решаясь нарушить ее раздумье. Но она вдруг увидела рядом его крупные ноги, подняла глаза, Каулс сказал:

— Извините. Сына ищу. Я подумал, что вы здесь с Игорем и, значит, Андрис тоже неподалеку.

— Вот они! — сказала мама Галя, указывая на ребят.

— Знаете, надо приглядывать за ним! — говорит отец Андриса. — Я всегда почему-то за него боюсь. Понимаю, что глупо. Но не могу ничего с собой сделать.

— Я понимаю вас! — тихо говорит мама Галя.

Объясняя свои ощущения, Каулс добавляет:

— Несколько лет я не видел сына. Был в немецких концлагерях. Потом попал в американские. В общем, знаете, это не легче. Рядом с нашим лагерем военнопленных союзников был лагерь военнопленных гитлеровцев. Очень странно, но им было куда свободнее! Я очень тосковал о сыне — где, думаю, он? Пока получил сведения, что он у родных, пока добрался до дома…

Он замолкает. Мама Галя чертит что-то на песке, глядит вдоль полосы прибоя. Потом она спрашивает:

— А что это за Турайдская Роза?

Каулс оживляется. Он говорит с усмешкой:

— Знаете, у нас, латышей — мы ведь давно живем на своей земле, — очень много всяких рассказов. Мы очень любим свою родину. У нее такая история, такая история… Сердце щемит, когда что-нибудь такое слушаешь, кажется, ты все готов сделать. Такая появляется сила!

— Вы поэт! — говорит мама.

— Нет, я садовник! — отвечает Каулс. — Но это такая профессия, что есть возможность много думать. Кроме того, я всегда с природой, а это такой учитель, такой учитель… Я много думаю. Профессия заставляет. Вот, например, сейчас на Взморье очень много людей отдыхает. Раньше было меньше. Были, конечно, туристы. Богатые люди. Американцы, англичане. И Рига не имела такого населения, хотя каждый мог, конечно, приехать на море. Но это были не сотни тысяч, как сейчас.

— Это плохо? — спрашивает мама Галя, уловив в голосе Каулса какие-то грустные нотки.

— Нет, неплохо! Но как-то по-другому надо. Ведь чем больше людей, тем меньше травы, меньше деревьев. Вот вы отломили одну ветку, и я отломил тоже, и другой, и третий…

Мама Галя поспешно отбрасывает ту ветку, которой она чертила какие-то знаки на песке.

Каулс серьезно говорит:

— Она уже отломлена — не приживишь!.. И чем дальше, тем больше людей будет сюда приезжать. Пусть как можно больше хороших людей приезжает сюда — посмотреть Янтарное море. Пусть… Но что-то надо делать, чтобы эти дорожки, протоптанные людьми, которых становится все больше, не унесли со Взморья всю зелень! Я тут к начальству нашему ходил, говорил много. Я ведь не для себя. Не для себя. Правда?!

Он помолчал и добавил, глядя на маму Галю опять как-то снизу вверх, что при его большом росте получалось забавно:

— Знаете… Пусть каждый отдыхающий посадит здесь одно дерево. Только одно!.. О-о! Тогда ветер не посмеет поднять с берега ни одной песчинки, правда?

— Вы поэт! — повторяет мама Галя.

Игорь смотрел выразительно на Андриса. Ого, слыхал? Андрис, отряхиваясь от воды, как щенок — всем телом, с некоторым недоумением глядит на отца. Янис Каулс — поэт? Вот здорово!..

— Я садовник, — говорит отец Андриса. — А что касается Турайдской Розы, это надо не рассказывать, а видеть. Вот если хотите, я на днях отправлюсь в Сигулду и могу показать вам очень интересные вещи. Можно, конечно, и с экскурсией поехать. Но я не люблю, когда много народу. Там надо ходить в тишине. И думать…

— Значит, условились? — говорит мама.

— Да. Если вы хотите.

…Конечно, папа Дима опаздывает. Он вместе с Петровой быстро ест в пустой столовой свой обед и идет домой с виноватым видом. Как быстро прошло время!

Но дело не только в этом ощущении. Папа Дима поеживается, поводит плечами. Закрывает вдруг окно. По его мнению, что-то потянуло холодом. Мама Галя глядит на него проницательно и вдруг говорит:

— А ну, разденься, папа Дима!

Вся спина папы Димы пылает пожаром — она ярко-красного цвета, перемежающегося белыми пятнышками. Сгорел-таки папа Дима! Мама прикасается к его спине легкими пальцами. Папа Дима вскрикивает, отстраняется и говорит:

— Галенька! Нет ли где-нибудь сметаны!

Мама смеется:

— Вот и наказал тебя бог, папа Дима.

Папа, сморщившись, отвечает:

— Ну, наказал! Конечно, женщин всегда надо слушаться, я это хорошо знаю. А ты, вместо того чтобы нотации читать, помогла бы человеку!

Мама Галя выливает на его спину полстакана холодной сметаны. Он опять вскрикивает, и ежится, и крякает оттого, что мама растирает сметану по спине.

— Будешь от меня убегать? — говорит мама.

— Не буду!

— Будешь на других заглядываться?

— Ой, не буду! Не буду! — вскрикивает папа.

На лице его сизоватый оттенок ожога. Он выбирает остатки сметаны пальцем и мажет лысину, лоб, щеки. Он сейчас очень смешон — со своими осторожными движениями и лоснящимся телом и лицом.

Мама смеется:

— Будешь?

— Сказал — не буду! — говорит отец и осторожно укладывается на постель.

Только сейчас он понимает, как он неосторожен, и его угнетает сознание этого и радость оттого, что наконец прекратилась эта жгучая боль, которая терзала его уже давно, но которую он терпел, чтобы не уронить себя в глазах Петровой, мамы Гали и Игоря…

— Поплачь! — говорит мама Галя.

Но отец — ему уже полегчало — поднимает средний палец и говорит третий свой закон:

— Мама Галя, слабых не обижать!

Но вечером — впрочем, какой это вечер, когда яркое солнце долго висит над самой линией горизонта и все никак не хочет заходить и окрашивает высокие облака в самые неожиданные тона — от бледно-розового до пурпурно-красного! — папа Дима опять исчезает из виду. Куда и когда он ушел, никто не видел.

Мама Галя хмурится, но молчит.

Встречаясь с Петровым, она говорит:

— Что это вы все в одиночестве бродите? Где же ваша милая жена?

Петров лукаво усмехается.

— Я сбежал от нее! — говорит он. — Великолепная вещь свобода! — добавляет он с той же усмешкой. Она звала меня гулять, а я, знаете, притаился за деревьями и ни гугу. Она покричала-покричала и ушла. А я, как видите, наслаждаюсь одиночеством. Это, знаете, прекрасная штука! Попил пивка в буфете, закусил сала́кой…

— Ну, наслаждайтесь одиночеством! — несколько суховато говорит мама Галя. — Не буду нарушать его! — И она отходит.