Но все же солнцу удается обогнать самолет… Оно где-то, в недосягаемой дали, клонится к горизонту, заслоняется какими-то удобными, кстати подвернувшимися тучками и ныряет в завтрашний день. Но еще долго багровые отсветы озаряют самолет и сквозь его оконца красной краской пятнают белый потолок, пока не погасают совсем…

Игорь видит, как вспыхивает красный огонек на крыле самолета. Он видит также, как потоки пламени вырываются из выхлопной трубы под крылом. Он видит, как зажигаются звезды на небе, задумчиво мерцая, будто перемигиваясь. Он видит — и на земле зажигаются звезды, это самолет пролетает над какими-то городами и селами. Там, внизу, привычной жизнью живут люди: отцы вернулись с работы и разговаривают с домашними. А ребята еще слоняются по улицам, и матери кричат им из окон или с крылец: «Вы что, оглохли, что ли? Спать пора! Еще не набегались? Вот закрою дверь и не пущу домой!»

И какой-нибудь сибирский Мишка (мы летим над большой страной Сибирью, говорит папа) зевает, сидя за столом, и ложка падает из его натруженных рук, и какая-нибудь сибирская Леночка тихо размазывает слезы по щекам, обиженная сибирской Наташкой, а она сама — эта сибирская Наташка, что-то пришепетывая и сладко чмокая губами, лезет на колени матери и мостится, мостится, устраиваясь поудобнее, несмотря на то что тут же, рядом, белеет раскрытая постель. А потом сибирская Людмила Михайловна, сгибаясь под тяжестью Наташки, будет укладывать разоспавшуюся дочь в постель, укутывать ее и приговаривать: «Спи, мое солнышко! (Это Наташка-то солнышко, вы понимаете?) Спи, моя ясная, спи, моя красотулечка! Спите, мои глазки, спите, мои ручки!» — и будет целовать ее и гладить по рассыпавшимся на подушке волосам…

А далеко ли до настоящего Мишки?

Мы летим уже двадцать часов! Если самолет делает в час двести пятьдесят километров, это будет… будет? «И ничего не будет!» — вдруг говорит Мишка, оказываясь почему-то рядом. Игорь удивляется этому. Он хочет спросить, как Мишка попал сюда. Но Мишка девичьим голосом говорит: «Здравствуйте, товарищи пассажиры! Вы прибыли в аэропорт Свердловск!» — и Игорь перестает понимать, что происходит. Ему снится, что они с Мишкой идут по твердым дорожкам, попадают в какой-то невероятно высокий зал, в котором сияют ослепительные звезды. Он слышит голоса и смех: «Господи, да он же совсем ватный!» Смех очень знакомый, но Игорь не может припомнить, кто это так умеет смеяться. «Оставь, пусть его!» — «А кто его таскать будет?» — «Не надо его таскать, и сам дойдет!» — «Но он же спит!» — «Вот во сне и дойдет!» — «Ну, знаешь, это безобразие!» — «Никакого безобразия. Ты в длительных походах не бывала и не знаешь, что иногда человек во сне несколько километров идет!» — разговаривают какие-то тени-невидимки возле Игоря. Потом звезды вдруг становятся маленькими, совсем маленькими и убираются из зала на темное небо. Кто-то страшно орет: «У-у-у! У-у-у!» Это Мишка, что ли? «Спи, маленький, спи!» Теплая, ласковая ладонь гладит его по голове, и Игорь слышит, как чьи-то губы нежно, чуть касаясь, целуют его в закрытые глаза…

Он открывает глаза, когда кто-то громко говорит:

— Москва!

Вот тебе и раз — Москва! Откуда она взялась?

Сна как не бывало. В кабине самолета суета. Кто натягивает пыльник, кто с излишней торопливостью сует в баулы, авоськи различную мелочь, кто с не меньшей торопливостью копается в записных книжках. Где же она, Москва? Игорь приникает к стеклу, даже не слыша, как смеется отец, говоря: «Ну и здоров же ты спать, друг! Одну восьмую окружности земного шара проспал!»

Под крылом — черная земля, укутанная ночным мраком. И вдруг в глаза Игорю кидается красноватое зарево, раскинувшееся на полгоризонта. Крохотные огоньки, которых несметное число горит внизу, отбрасывают это зарево. Они мерцают, и то затухают, то разгораются, словно ветер раздувает высыпанную кем-то горячую золу… Они как-то с ребятами прыгали через кучу золы — был сильный ветер, и он раздувал золу, и казалось, она вновь вспыхнет ярким пламенем. Было очень темно, и зола производила жутковатое впечатление огненной пропасти. Игорь толкнул Зойку на лету, и она обеими голыми ногами ввалилась в эту пропасть. Ох! Как она закричала!.. Мама Галя потом лечила Зойку марганцевыми компрессами, а тетя Фрося даже ни слова не сказала Игорю, хотя он ревел не меньше Зойки. Когда это было?..

— Папа, а мы Кремль посмотрим? А Мавзолей? А стереокино?

— Посмотрим, посмотрим! — с какой-то подозрительной готовностью отвечает папа Дима и глядит на часы. Пожалуй, мы так и сделаем, Галюша! — говорит он маме. Мысль неплохая!

— У меня плохих мыслей не бывает! — говорит мама суховато.

Они о чем-то сговорились, пока Игорь спал. Но Игорь, захваченный мыслью — он увидит Москву! — ни на что больше не обращает внимания, торопясь покинуть надоевший самолет со всеми его чудесами. Впрочем, это уже третий самолет. Дважды сменились машины и сменились экипажи — в четырех тысячах километров от Москвы остался тот симпатичный летчик, который со своим «Аля-ля!» так подвел Игоря…

Они сидят некоторое время в зале ожидания. Игорь то и дело спрашивает маму, скоро ли они поедут в город, но мама только отмахивается рукой от его настойчивых расспросов. Папа как-то странно мелькает в зале — то у одного окошечка, то у другого, потом исчезает в каких-то дверях, потом опять бежит к окошечку.

— Мама, мама, мы на машине поедем?

— Да, да, — отвечает мама.

Тут папа подходит, размахивая голубыми билетами, и у мамы светлеет лицо.

— Все в порядке! — говорит папа и машет рукой носильщику. — В самую точку попали! — опять говорит папа. Еще бы полчасика, и ничего бы не вышло! Тютелька в тютельку!

Носильщик глядит на билеты, на чемоданы, вдруг быстро хватает их и бегом устремляется в те же двери, в которые только что вошли Вихровы. Мама Галя торопит Игоря и с некоторой настороженностью глядит на запыхавшегося папу, который дышит не очень хорошо — с сипами и всхлипами. Опять разволновался!

Дорожка. Самолет. Лесенка. Мягкие кресла. Лампочка над ними. Ревет левый мотор. Потом — правый. Бортмеханик задраивает дверь. Теперь ревут оба мотора. И ярко освещенный аэровокзал с огромной надписью «Москва» плывет в сторону, как отплывали аэровокзалы с другими надписями. А как же Кремль? А как же Мавзолей? А как же стереокино? Ну что же это такое?

— Игорек! — мягко говорит мама. — Папе надо добираться до места как можно быстрее, и так его дорога измучила. Пока ты спал, у папы уже был маленький приступ. Ты же сам слышал, что военный совет решил…

— «Военный совет, военный совет»! — говорит Игорь, и все расплывается в его глазах от горючих слез, которые брызжут, как у рыжего в цирке, целым фонтаном. — Это ты решила, а не военный совет. Ты! Ты!

Мама отворачивается от Игоря и совсем другим тоном говорит:

— Ну хорошо. Это решила я. И довольно об этом! — Она глядит на папу Диму и не может удержаться от упрека: — Разве можно давать ребенку необоснованные обещания?

Она что-то добавляет, беззвучно шевеля губами, только для папы Димы, который смотрит на нее с виноватым видом. Конечно, она говорит ему: «Пе-да-гог!» Когда мама Галя так произносит это слово, оно перестает казаться Игорю хорошим словом…

И тут самолет куда-то начинает бросать. У Игоря замирает под ложечкой. Папа широко разевает рот — он всегда знает, что надо делать. Мама бледнеет — ей становится нехорошо. А самолет все заваливается в какие-то ухабы и колдобины, и конца этому не видно. Ф-фу, какая гадость!

— Ну и болтанка! — говорит папа, который все знает. Он успокоительно добавляет: — Тут господствующие ветры — с моря, а мы летим против ветра. До самого места будет мотать!

Мама сердито глядит на него, страдальчески морщится и говорит:

— Спасибо за справку! Теперь мне, конечно, стало легче!..

Опять и опять… Неужели же нельзя обойтись без этого?

Восходит солнце, такое же, как и везде, но оно освещает непривычную местность. Вместо деревень, в которых дома жмутся друг к другу, как заблудившиеся дети, дома тут, по два, по три, стоят друг от друга на отдалении. Между ними белые тропки, и рощи, рощи — впереди и позади, справа и слева… А между рощами открывают свои голубые глаза озера, озера, озера. Разноцветные поля, совсем небольшие. И так на всем пространстве, куда хватает глаз.

— Хутора! — оживленно говорит папа Дима, с интересом разглядывая дома с высокими крышами, крытыми черепицей, каменные коровники и конюшни, стриженые деревья возле строений и стога сена с железными крышами. — Ладно живут! — добавляет он одобрительно.

Зеленая земля расстилается внизу, освещенная радушным солнцем. Березовые рощи видны всюду. Березка вторгается в гущу сосен и елей. А вот голубая ель. Ах, какая красавица! Леса и озера. Леса и леса. Озера и озера!

— Ну вот, Игорешка, и прилетели мы в незнаемые края! — говорит неожиданно папа Дима, отрываясь от окна.

— Как, уже?

Игорь опять приникает к окну…

Синим крылом встает за окном море. Берег ясно виден — изумрудная зелень сосен, подступающих к самому краю суши, ярко-желтый, какой-то радостный, солнечный песок, затем белая кайма пены. А дальше ничего не видно, кроме бесконечной глади этой воды, которая становится тем светлее, чем более отдаляется от берега, а там, на горизонте, сливается с небом такого же цвета и словно вливается в это высокое жаркое небо…

Море!

Кто-то высокий, с кирпично-красным, загорелым лицом, говорит:

— Солнечный берег.

— Солнечный берег? — спрашивает папа у кирпично-красного человека, не понимая, к чему это относится.

Кирпично-красный охотно отзывается, говоря с каким-то приятным, не сразу уловимым акцентом.

— Рижское взморье — так называют берега Рижского залива вблизи города — разделяется устьем Даугавы на две части. Левая называется Дзинтаркрастс — Янтарный берег, а правая — Саулкрастс — Солнечный берег…

— Поэтично! — восклицает папа, готовый пуститься в новые расспросы.

Но мама в этот момент легонько кладет руку на его плечо. «Ну что ты пристал к человеку!» — понимает папа это прикосновение и замолкает.

Но кирпично-красный человек, летящий с юга, судя по ярлыку на его чемодане с надписью «Адлер», сам говорит:

— У нас тут хорошо! Лучше, чем где бы то ни было… Каждый раз, когда я возвращаюсь откуда-нибудь, я даю себе слово никуда больше не ездить. Ну, чего еще надо — море, сосны! Так нет же, все хочется побольше увидеть, прежде чем отправишься в последнее путешествие! — И он раскатисто смеется. — Вы к нам впервые? — осведомляется он…

Солнечный берег!

Слова эти поражают внимание Игоря, и он одними губами произносит: «Сол-неч-ный бе-рег». Вот это да!

И вдруг вместо моря под крылом оказывается город с высокими башнями. Башен множество. Они отовсюду тянутся ввысь, к небу. Город проплывает под самым крылом. Кажется, можно дотянуться рукою до шпилей с разными флюгерками, на которых изображено что-то такое, чего Игорь еще ни разу в жизни не видел.

И вот перед самыми глазами Игоря вдруг оказывается Золотой Петушок — он сидит на конце длиннейшего шпиля высоченной башни, у него длинный изогнутый хвост. Голова его поднята вверх и увенчана гребешком, словно короной, рот его закрыт — Золотой Петушок что-то кричит, и, верно, только из-за шума моторов не слышно его голоса. Глядите, там еще один! И еще!

У Игоря захватывает дыхание от пришедшей в голову мысли. Он выпаливает одним духом, не оглядываясь на отца, но дергая его за рукав:

— Папа! Папа! Это тот самый петушок, который кричит: «Кири́-куку́! Царствуй, лежа на боку!» Да? Мам… Папа! Да?

— Тот самый! — смеется отец, и сам с детским любопытством рассматривает город внизу.

— Папа! А что это за город?

Отец задумывается, но только на одно мгновение:

— Это… Город… Золотого Петушка!

— Да разве такие бывают, папа?

Вместо ответа отец показывает пальцем на удаляющихся от самолета петушков, которые теперь, когда самолет снижается, поднимаются все выше в небо и тускло поблескивают в потоках солнечного света, заливающих Город Золотого Петушка.