Кадровое окно уходило — копия была явно высохшей. Только бы не порвалась перфорация. Этот сеанс был для меня маленьким адом, репетицией, репетицией чего? Чего-то глубоко интимного, как смерть? — я молился только об одном: чтобы не разорвало пленку. Слишком много выпало сегодня на мой вечерок, если называть им вторую половину дня (ведь приходили дряни с тупыми орущими киндерами и требовали от меня мультиков для них. Целлулоид). Покрутив довесок, где, кроме титров, почти ничего и не было, если не считать трех-четырех маловразумительных кадров, претендующих на какой-то непостижимо дурной смысл, я остановил проектор. В комнату упала тяжелая тишина.

Маргарита, не торопясь, выкурила гадкую сигарету какого-то явно американского производства. «Пэлл Мэлл», «Л и М», «Мальборо» или что-то в этом духе. Потом закурила еще одну. Какая гадость!

Я стоял у проектора. Мне хотелось домой. Отпустите ли вы меня, госпожа? — вертелась в голове мыслишка.

А фильм-то был не дурной, честно говоря. Уж сколько раз я его просмотрел — а все чем-то цепляет. Не спрашивайте мнения критиков о качестве кинокартины, если вы не идиот. Да, я знаю: вы читали журнал. Не спрашивайте зрителей. Спросите киномеханика. Он вам никогда не солжет.

Я начал сворачивать аппаратуру. Первым делом — экран, затем в кофр полетели колонки. Блин, тяжело. Тяжело. Поясница стала раскалываться. Усилитель. Слава богу, на маленьких лампах, хотя и весит тоже немало. Где эти ваши транзисторы? Э-эх. Еще говорят, существуют какие-то микросхемы. Для меня это темный лес. Транзисторный усилитель (я его видел) по габаритам не так уж и сильно отличается от лампового. Когда все несешь на своем горбу, впрочем, даже сто граммов — не такой уж маленький груз.

Безумно захотелось присесть. Вот, внезапно. И кресло было. Я не позволял себе расслабляться в доме клиента — не потому, что был щепетилен и горд, а потому, что знал по собственному горькому опыту: дальше будет тяжелее. Проволочешь аппаратуру каких-нибудь пятьдесят метров, выйдя из дома, а затем сядешь на поребрик, или что там подвернется, и начнешь ловить такси, а оно безумно дорого. Прощай, заработок. Все это вечернее шоу превратится во пшик: дохода хватит лишь на то, чтобы купить два литра кефира и батон. Либо буханку черного, тут уж придется выбирать. Так-то.

Люблю кефир.

А Маргарита любит коньяк. Я куртуазно отнекивался, но из вежливости в конце концов принял угощение. Думал, посошок. Присел. Сиденье слегка провалилось, но, в общем, было приятно. Я побарабанил пальцами по подлокотнику (звук вышел глухим) и задумался о том, что неплохо было бы приподнять задницу. И уйти. Нет. Я сидел.

Устал я, братцы. Устал. Виски вспотели; потянулся было к карману брюк, дабы вынуть носовой платок и вытереть пот, но вспомнил, что до последнего времени не заставал себя за подобной галантной привычкой.

Маргарита явно хотела что-то сказать и не решалась. Мне было непонятно, как помочь ей, хотя все мои силы уходили на это. Мыслишки раскалывали черепок. Мне вспомнилось, как с одним придурком на шикарной по тем временам «тройке» мы выехали за город и заблудились. Виноват был я, неверно указав дорогу. Не представлял себе, как это выведет водилу из себя. Он чуть не набил мне морду. Крюк в каких-то десять километров был ему ножом в сердце. Или еще куда-то. Ведь, понимаешь ли, сколько бензина сожгли; да ладно. А вот шины-то новые, и покрытие новое, шершавое, еще не укатанное. Мне тоже захотелось дать ему по морде. На кой ты купил тачку, чтобы ездить на ней или причитать о никчемности бытия? Вот такой я.

— Хочу спать, — Маргарита со стуком потянула край дивана, на котором до сих пор сидела. В мою задницу впились осы. А может быть, клещи. Вкупе с этими явлениями было очень нелегко поставить стопарь на столик (она налила-таки еще, добрая), да ведь и насекомые не дремали. Я для порядка прокашлялся. Явно было пора уходить.

В прихожей я нагрузил на себя все это проклятое дерьмо, вышел из дома, не глядя на привратницу, кое-как доплелся до базы на Фестивальной, скинул ношу и пополз на хату.

Это было только началом наших очень странных, предельно странных отношений с Маргаритой.

* * *

Она просто зачастила к нам. Я начал уставать. Брать с нее деньги уже казалось какой-то несусветной пошлостью. Маргарита, тем не менее, всегда втискивала в мою руку сто пядьдесят с мелочью. Мне приходилось только нажимать омерзительные кнопки на чекопечатающем аппарате, отрывать змейку ленты — я не удосуживался данное делать часто, да кому это нужно? — налоговая не придет; а кто ее знает, может, и придет — неразорванные чеки, бывало, спускались до пола. Но ради Маргариты, когда знал, что она посетит наше безымянное заведение — вот глупость! — я даже заряжал новый рулончик. Кегль ныл, но я лихо отмазывался: «Посмотри, — говорил я, — как неровно намотан рулон, он явно выходит за габариты гнезда. Мне, знаешь ли, плевать, как ты понимаешь, чтоне пропечаталось — то не пропечаталось, ведь в памяти этой тухлой пародии на твой мозг кое-что сохранилось. Вообще-то, все». — Кегль разумно кивал. — «Однако расскажи-ка это мытарям. Понравится им такая история?» — шеф обещал привезти новую ленту, воз и застревал, как ныне там («Ой, забыл!»), мне приходилось выкидывать змею, уснувшую в пароксизме наслаждения на прилавок и вручную регулировать натяжение; при этом машинка попискивала похабным образом, но работала.

Маргарита ходила к нам и действительно спасала в некотором роде кассу. Однако этого было мало; в конце концов дурдом сказался на моей зарплате, и весьма резко. Кегль, конечно, только разводил руками. Все это дерьмо мне не нравилось; тупил. Я уже, будучи предателем, в третий раз наведывался в «Багровый закат», интересуясь, не освободилась ли там в конце концов долгожданная вакансия. Марфа Петровна, виновато глядя в пол, бормотала: «Да, нелегкие времена, Матвей. Ставки пока нет. Хотя Наташа вроде бы собирается в декрет. А черт ее знает, Наташу, — глаза Марфы Петровны мигали, словно цветные лампы на магнитоле, — пойдет она в декрет или нет! От кого она залетела? И залетела ли вообще?»

Я хорошо знал Наташу — учились в параллельных группах и стажировались вместе. Наташа, по моим понятиям, блюла мораль. Какова ее судьба? Хорошо, если ей придется няньчить детей. Двух. А лучше трех.

Включил аллертность, развернулся к тупым плакатам, обещающим райские наслаждения и почесал. Марфа Петровна квохтала: «Ну куда же ты, Матвейчик, давай хотя бы чаю попьем! У меня есть хороший!»

Пересекая проезжую, я думал о Маргарите. Меня чуть не сбил какой-то дурной «Ауди». Вот еще радость, подумал я. Слушай, значит. По латыни это, бакланят, так.

Перебрался на другую сторону улицы; жалобно-виноватые вопли Марфуши приглушились.

Оглянулся. Она заглохла. Видимо, пошла парить мозги Наташе. Идиотки, надеюсь, пришли к консенсусу.

Тропинка (нет, не аллея, а тропинка) вела меня на Фестивальную. А я туда не хотел. Видимо, мне нечего было сказать Маргарите. Или много чего. Пришлось свернуть вбок. Направо.

Плюхнулся на скамейку и стал созерцать домишко, спаленный бомжами. Неудачно я расположился: совсем неподалеку находилась сто пятая, и я, блин, дождался. Илона — ну надо ж, какое совпадение! — некоторое время смотрела на меня, потом кивнула сама себе блондиночным, на хрен, хвостиком, и изрекла:

— Опять нажрался, сволочь.

Руки похлопали по карманам халата в поисках сигарет. Нашлись. Чирк.

— М-да-а, — романтично прищуриваясь (так ей казалось) — заявила Илона.

— Вот тебе, — не менее романтично заявил я, показывая кукиш. Показать традиционный американский жест мне то ли не хватило воспитания, то ли чувства юмора.

Илона, хихикнув, бросила недокуренную сигарету и свалила к своей чокнутой работе — спасать кого угодно от смерти, разве что только не своего бывшего мужа.

А я не пил! На хрен мне было пить, если меня ждала Маргарита! Я был уверен в этом.

* * *

На работу я просто начал забивать. Все больше и больше я прислушивался к рассказам Марго, а они не давали скучать.

— Матвей… — она опрокинула стопарь. Вот алкоголичка.

Терпеть не могу подобных предисловий. Кто-то из этих великих психологов сказал: самый сладчайший звук для слуха человеческого — это звук его имени. Чушь собачья.

— Что же делать-то… Что делать… — Маргарита решила поползать по дивану в поисках зажигалки. Я вынул свое заранее припасенное быстрое пламя. Специально для Маргариты.

Мразь. Не хватало мне еще одной алкашки. Мразь. Дура.

— Теперь-то… — она затягивалась, не озабочиваясь тем, чтобы стряхнуть пепел куда следует. Не-ет, хватит с меня, лучше поехать в парк и фотографировать собственные ноги.

Я знаю, о чем говорю. Пытался вытряхнуть одну идиотку из этого дерьма. Она была возлюбленной, кстати. С пьющими мужиками еще можно иметь дело. У них бывают просветления. С пьющими бабами — нет. Все, закрыли тему.

— Маргарита, — пробакланил я.

— Мне тяжело.

— Угу. Понимаю. Мне тоже тяжело.

— Нет, Матвей, — она сломала сигарету, выглядело это немного театрально, — нет. Ничего ты не понимаешь.

— Ладно, — я встал, на этот раз обошлось без насекомых. — Пойду, что ль.

В этот момент я чувствовал себя гордой проституткой. А что, причины были. Во вторую ночь, когда я снова приволок аппаратуру с той же копией, Маргарита под конец заснула, даже всхрапнула слегонца. Только я намеревался на цыпочках выскользнуть, как она повелела подойти к ней (а что я? я был в образе) и взять ее за руку. Что, ошарашило? Меня тоже. Весь майонез был в том, что она обещала мне заплатить. Двести. А не сто сорок. Чуть не рехнулся, держа ее за руку и думая о том, какой же я грязный парнишка.

Она заснула мгновенно. Я тут же включился в игру и стал ее рассматривать.

Имел на это право. Мне было заплачено, я мог делать, что угодно.

Немного крупноватый нос. Глаза красивые. Впрочем, чуть не рассмеялся; как можно судить об этом, если человек спит? Хм-м, однако. Пребывал в полной уверенности, что у Маргариты красивые глаза. Но ведь я просто не обратил на них внимания, как это всегда происходит со мной: глядя на нового собеседника, мне всегда удается до мельчайших подробностей запомнить черты его лица, каждую морщинку, каждый мускул — разумеется, он асимметричен своему зеркальному собрату, а глаза — да я ведь цвета их ни за что не смогу вспомнить. Видимо, я попросту не успел обдумать данный постулат: глаза механически увидели, подсознание зафиксировало, а сознание было занято в это время чем-то другим: то ли пустопоржним диалогом, то ли подсчетом этажей на индикаторе. Чушь какая. Не могло этого быть. От моего донельзя убитого сознания вряд ли укрылось что-нибудь, то самое, что могло бы на подсознание повлиять. Сознание и подсознание едины — мысль, внезапно посетившая, показалась мне настолько оригинальной, что я снова покрылся потом. Лицо Маргариты тоже было мокрым. Я вглядывался в него при свете бра и ломал голову, пот ли это, или слезы, или я вообще нахожусь в дурдоме. А ведь для этого были предпосылки.

Мне казалось, что что-то в этом мире устроено не так. И сильно не так. Раньше ведь такого не было, правда? Взять хотя бы гравитационные ямы. На самом деле их следовало, скорее всего, окрестить антигравитационными, но с легкой руки какого-то журналиста-недоучки их стали называть гравитационными. В одну из таких ерундовин я и попал, шагая за Маргаритой. На секунду-другую это облегчило мой труд. Сила тяжести в подобных местах никогда не падала ниже 0 g, только уменьшалась в самых критических случаях до одной тысячной. Чудовищная антигравитационная аномалия давным-давно возникла в Мали, захватив площадь около трехсот тысяч квадратных километров. Прелесть ситуации заключалась только в одном: аномалия не распространялась более, чем на два, два с половиной — три метра вверх. Располагайся граница выше — мы, пожалуй, ни о чем не спорили б, поскольку атмосфера с заключающимся в ней драгоценным кислородом была бы выброшена вверх и на нашу долю мало бы чего осталось. Вторая по величине аномалия захватила не маленький довольно-таки кусочек Западной Сибири; третья покарала за какие-то грехи Индию.

Маргарита вздрогнула; я, будто бы заразившись, сделал то же самое. Нет, держать ее руку не было больше никаких сил. Мне приспичило выйти.

Рыдать крану на кухне долго я не позволил — просто наполнил чашку и выпил. Снова накрыло.

Аномалии подразделяются на два типа: стационарные и динамические. Стационарные я описал. Динамическая могла возникнуть везде, даже на стульчаке твоего собственного унитаза. Ничего смешного в этом нет.

Поначалу было очень здорово. Особая радость была доставлена, конечно, детям. Да и мамаш чудовищно грела нелепая, в сущности, идейка, что каждая из них эдак за здорово живешь могла скинуть пузико. Кретинки.

Было и еще кое-что, и, прямо скажем, осознание этого факта мне нисколько душу не грело.

Маргарита вздрогнула. Верхушку двадцатипятиэтажного дома напротив не было никакой возможности разглядеть. Что же она сказала, перед тем, как вырубиться? Кажется, что-то важное.

Туман стелился где-то уже на уровне третьего этажа и буквально на глазах опускался ниже. Солнца, уже, конечно, не было.

Деньги не жгли карман — нет, теперь я понял, что это метафора.

Маргарита?

От нечего делать я занялся изучением квартиры. И очень удивился сразу же.

Вторая комната — не та, смежная, через которую мы прошли, отдельная (у нее был трехкомнатная), — была под завязку забита шестнадцатимиллиметровыми копиями. Это еще слабо сказано. Бобины были везде. Я чувствовал себя полным идиотом, шарахаясь от одного яуфа к другому. В ящиках комода лежали шестисотметровки. Они находились и в утробе второго дивана. Даже на письменнном столе валялись драгоценные тысяча двести метров; я не поленился отмотать ракорд.

Ого. Сумасшедший раритет — такой, что я просто не мог в это поверить. Кегль свинтил бы себе яйца за такую копию. Я, впрочем, тоже был близок к этому.