Легко ступая по мягким половицам перехода тверского дворца, Елена величаво несла свое молодое тело.
В летнике, по-девичьи простоволосая, темные волосы по крутым плечам рассыпались, она шла уверенно, властно. Знала, если кого из слуг встретит, кто ей что скажет? У дверей княжеской опочивальни дежурит верный друг князя Санька, Александр Гаврилыч, тот не раз видел ее полуодетой. Елена своей красоты не стыдилась.
Сейчас она торопилась к великому князю не для того, чтобы сказать ему о своей любви. Об этом он уже слышал не раз…
Она думала, как давно это было, а будто вчера привезли ее в Москву, и она впервые увидела своего суженого, молодого, высокого князя, голова в кудрях, а борода едва пробивалась.
Красив был Иван, сильный, казалось, никакие хвори к нему не пристанут. Но вот напасть! И откуда она объявилась?
Однако великий князь Иван волевой, и годы у него молодые, преодолеет болезнь.
Шла Елена к нему, чтобы услышать, что известно ему о замысле отца.
Вчерашним вечером побывал в Твери князь Даниил Холмский и, отстояв вечерню в храме, дождался, когда Елена сошла с паперти. Низко поклонился, сказав ей, что государь намерился послать Ивана Молодого на княжение в Новгород.
Об этом Елена и хотела спросить у князя Ивана. Ужели Иван Третий решил передать великое московское княжение Василию, сыну Софьи?
А ведь Елена давно уже мыслит о том, что настанет время и великим князем Московским будет ее сын, Дмитрий.
У опочивальни сидел на скамье Санька. Увидев Елену, молча встал, удалился по переходу. Княгиня толкнула дверь. Она отворилась бесшумно.
В опочивальне горела свеча. Иван лежал на широкой лавке в рубахе и портах. Заметив Елену, спустил ноги, сел. Она взяла в руки его исхудавшую ладонь, погладила, присела рядом.
- Ответь, Иван, виделся ли ты с Холмским? Говорил ли он тебе о замысле отца?
- Да, Еленушка, мне все известно.
- Но что сие означает? - Княгиня заглянула в очи великому князю. - Не зародилось ли у тебя подозрение, что государь отстраняет тебя от великого княжения московского с намерением посадить на это место Василия?.. Потому и задумал отправить тебя подальше от Москвы?
Иван поднял брови, провел ладонью по вспотевшему лбу:
- Не думаю, Елена Стефановна, не плетет государь против меня козней. Новгород многие годы тревожит отца. Вот и ныне, покорили его, а он подспудно так и готов взорваться. Мое место там, Елена. Необычный этот город: Литва и ляхи, орден немецкий воинственный. Они ровно нарыв у Руси постоянный… В Новгороде я должен княжить.
- А может, все-таки Софья? Иван покачал головой:
- Не верю. Государя западные рубежи заботят. Эвон, сколько нашей земли под Речью Посполитой! Непредсказуема шляхта…
Елена еще долго оставалась в опочивальне великого князя. Уходила довольная. Ответ Ивана Молодого успокоил ее.
Удалилась Елена, и он снова улегся на лавку, посмотрел на блеклый свет луны. Время далеко за полночь перевалило…
Он, Иван Молодой, великий князь с отроческих лет. Но таким ли хотел видеть его отец, государь всея Руси, как именуют отца князья и бояре?
Великий князь Иван Молодой жизнь свою в последние годы судил сурово. Отец ему во всем примером служил. В действиях своих, если и видел в чем упущения, списывал на мягкость характера или на неопытность. Но сейчас он уже познал отцовские уроки и там, в Новгороде, когда сядет на княжение, будет беспощаден к тем, кто попытается возвысить голос против Москвы. Станет надежно оберегать западные рубежи. А придет время, он вернет Руси Смоленск. Иван Молодой не забыл, каким увидел этот укрепленный город…
Великий князь вытянулся на лавке, и то ли в забытьи, то ли во сне ему привиделись мощные стены и башни, блеск меди смоленских пушек. А он, Иван, ведет на город московские полки. Они идут и идут, и нет им конца. Великий князь Иван Молодой уверен, он овладеет Смоленском…
Неожиданно видение исчезло, не стало ни стен городских, ни башен. Куда-то подевались войска, и только одна назойливая мысль осталась: отчего ему суждено было родиться великим князем, какая же это нелегкая ноша?!
И еще мысль, кажется, из Библии: «Смерть! Где есть твое жало? Яд! Где твоя победа?»
Вдруг острая, режущая боль охватила грудь, исчезла мысль…
Когда утром Санька вошел в опочивальню, великий князь Московский Иван Молодой был уже мертв…
Минуло десять лет, десять лет без Ивана Молодого…
На исходе лета, когда осень уже начинала заявлять о себе, в ночном небе нет-нет да и полыхнут зарницы, а по низинам и падям утрами стлался густой и липкий туман, из далекой Печоры возвращался в Москву верный государев дворянин Александр, сын Гаврилы.
Высокий, широкоплечий, с огрубевшими чертами лица и крепкими руками, он совсем не походил на того, прежнего Саньку, какой с молодым великим князем Иваном гонял голубей.
Да и немудрено. Почитай три десятка лет минуло, как взят был Санька в дворянский полк…
Он утомился в дороге. За Торжком настигла его грозовая туча. Едва успел Санька укрыться на ямском дворе.
Всю ночь сверкала молния и гремел гром. Санька ворочался на лавке в ямской избе, и казалось ему, дождь будет лить бесконечно. Однако к утру непогода унялась, ветер стих, и дождь постепенно прекратился. А когда Санька вышел во двор, уже светало и небо очистилось.
Было свежо, и он, умостившись в возке, закутался в корзно. Кивнув бородатому смотрителю, Санька велел трогаться, и возок выкатил со двора.
Ям - изба на тракте, приземистая, подслеповатая, рядом конюшня бревенчатая на три пары лошадей. В стороне несколько стогов сена, колодец с журавлем, водопойная колода, и все это обнесено плетнем.
Ямы - затея ордынская, но на Московской Руси они появились в конце княжения Ивана Третьего. В них на ночь находили приют послы и всякие государевы гонцы.
Вот и сейчас возвращался Санька, верный государев человек, из далекой Печоры, где на реке Цильне обнаружили медную и серебряную руду. Там ее плавили, медь отправляли в Москву на пушкарный завод, из серебра чеканили монеты. Крепла Московская Русь…
Десять лет, как не стало великого князя Ивана Молодого. Санька помнит, как в день смерти в Тверь приехал Иван Третий, всю ночь просидел он у гроба сына. О чем он думал? Может, вспомнилось ему, как много лет назад сидел у гроба жены Марьюшки или как давал слово видеть сына великим князем?
Санька одно только и расслышал: когда Иван Третий к одру подошел, прошептал:
- Ты сын мой возлюбленный…
Годы, как же они мгновенны! На ум пришло Саньке, как ездил он с посольством в далекую Молдавию за невестой молодому великому князю Ивану, его венчание, как в Тверь он отъехал, а вскорости и Санька там оказался…
Теперь вот забрал его в Москву великий князь Иван Третий, приблизил, доверенным человеком сделал. И все потому, что был Санька товарищем юности его сына Ивана.
С той поры не только дворовые, но и служилые дворяне и даже кое-кто из бояр, зная близость Саньки к государю, именовали его не иначе как Александром…
Ехал Санька, и мысли его блуждали. Память человеческая подобна скрижалям, доставай и читай. Их множество, и все исписаны…
«Будет ли покой на русской земле?» - думает Санька. Сколько он помнит, великий князь Иван Третий в суете жил. И та суета сует была не чем иным, как собиранием русских земель, какие по клочкам за удельными князьями числились. Того же от сына Ивана Молодого ждал…
И собрали-таки, с Новгорода Великого начали. Ярмо ордынское скинули. Отныне Московская Русь не только удел Московский, эвон в какое государство обратилась, каких земель, каких вод студеных достала…
Нет тех князей, какие в прежние лета по уделам отсиживались, подобно сверчкам запечным, все они отныне великому князю и государю Ивану Третьему служат. Для всех он государь всей земли русской…
И мысль до боли пронзила: не о том ли мечтал великий князь Иван Молодой?
На прошлой неделе остались позади леса вековечные, а от Торжка лес совсем поредел.
От Торжка дорога Саньке хорошо знакомая, еще в юности с великим князем Иваном Молодым в Новгород Великий ездили, а с ними еще был посольский дьяк Федор Топорков. Как-то до отъезда на Печору повстречал в Москве дьяка, постарел тот, сдал, только и осталось, что глаза живые, светятся.
Трудной была нынешняя поездка у Саньки, и не потому, что дальняя, - душой чуял, что боярин, какой на серебряном руднике все дела вел, лукавит, нечист на руку, да как его ухватишь?
А государь строг, с него, Саньки, ответ спросит.
В последние десять лет Иван Третий стал крут и своенравен, никого не милует. Иностранных мастеров привечает. Эва, едва венецианский архитектор Маркони Грановитую палату возвел, как государь повелел поставить себе каменный дворец.
Лили иностранные мастера и пушки, и утварь всякую…
По пути река невеликая. Пока кони на бревенчатый мосток не вступили, Санька из возка выбрался, разминая ноги, пошел вдоль берега. Издалека разглядел рыбака в лодке, тот сети поднимал, в ячейках рыба серебрилась.
И снова дорога и мысли всякие…
После смерти сына, Ивана Молодого, государь долго благоволил к невестке Елене Стефановне и внуку Дмитрию. И хоть продолжали они жить в Твери, но Иван Третий Дмитрия на великое княжение венчал. А потом псковским и новгородским княжениями наделил. Софью же и сына Василия не честил. Про нее князья Иван Юрьевич Патрикеев с зятем Семеном Ряполовским нет-нет да и пустят недобрый слушок либо настроят государя на ее ближних людей: Хрулева, Налецкого, Яропкина и иных. А Иван Третий Патрикееву и Ряполовскому верил, ибо были они его верными слугами…
Как-то шепнули они государю, что к Софье Фоминичне бабки с зельем захаживают. Тех бабок схватили, головы и ноги им отрубили, в Москву-реку кинули…
Ныне непредсказуем великий князь. Недавно - Санька даже не понял, как то случилось, - охладел государь к невестке и внуку, велел посадить их в тюрьму, а в Кремле начались казни лютые, князьям и боярам, какие прежде к великому князю близки были, головы рубили.
Сказывали, Софья Фоминична нашептала великому князю, что и Патрикеев, и Ряполовский, и иные бояре за государя все решают, власть у него пытаются забрать…
Софья снова в силе, государь ей расположение выказывает. Сына ее Василия великим князем назвал…
А совсем недавно непредвиденное случилось. Дал Иван Третий в княжение Василию Псков и Новгород, а псковичи послали в Москву своих послов, и те били государю челом, чтобы оставил он им на княжение внука своего Дмитрия Ивановича.
В гневе неистовом пребывал Иван Третий. Услышав псковских послов, велел кинуть их в темницу. А одного псковича отпустил, наказав, чтобы он воротился в Псков и люду псковскому передал:
- Разве я не волен в своих детях и внуках? Кому хочу, тому и даю княжение…
К Москве Санька подъезжал далеко за полдень. Косые лучи солнца падали на купола церквей, отражались в княжеских и боярских оконцах. Солнце играло на вершинах Благовещенского и Успенского соборов, на крышах Грановитой палаты и великокняжеского дворца.
И подумал Александр, сын Гаврилы, как споро отстраивается город. Вон уже и новые кремлевские стены местами стоят…
Усталые кони, почуяв скорый отдых, побежали резвее, а Санька, набрав в себя как можно больше воздуха и приподнявшись в возке, закричал:
- Мос-ква-а!