Дурацкая морось; ты идешь, не понимая: то ли падающая доля воды, то ли какая-то ерундовина — открыть зонт и нужно стать — зачем? — традиционным пешеходом — может быть, умнее мокнуть.

Умнее, может быть, вломиться в «тридцать четвертую», если в ней, конечно не очень много народа. Сорвать шапку, будто входишь в храм; тут же натянуть на уши довольно-таки громоздкие сонькины телефоны; левый канал обозначен точкой, ее выпуклость кое о чем тебе напоминает. Нажать кнопку. Сначала включится фон, напоминая тебе о бренности. Потом, может быть, зазвучит Бах, если не заест.

Тяжелы аккумуляторы. Свинец.

* * *

Еще на лестничной площадке, позвенев ключами, я понял, что как-то херово в этом несчастном космосе. Мироздание, твою. Маргариты не было. В холодильнике уныло валялась бутылка кефира. Зачем проверял?

Сел на кухне на табуретку и закурил.

Что делать? Спать? Ждать ее?

Очень нехорошее чувство поднялось откуда-то из желудка и ударило в голову. Алармовский сигнал утомил, не успев толком добудиться до мозга. Что-то было явно не так. Рухнул на тахту.

* * *

Но спал недолго. Где Маргарита? Что теперь делать? Идти в полицию? Обзванивать морги? Теперь мне были глубоко неинтересны начинания; планы, куда мы съездим, освободившись от тягот. Мне хотелось разорвать карты.

Карты, эти карты. Сколько раз мы смотрели на них, мысленно путешествуя. «Вот смотри, — говорила она, беря остро заточенный карандаш марки Т, — карандаш затачивал я, — давай-ка поедем сюда». Ничего не имел против этих несбыточных планов. Хотя и не испытывал по этому поводу восторга. Да, это было в кайф: сначала некоторое напряжение мозга, а затем снятие. Маргарита умела меня выключать. Умела выключать сознание.

Надев штанцы и куртку, я вышел на улицу и решил покурить сигаретку.

Тревожно.

И тут я понял.

Я никогда, никогда ее не увижу. Никогда.

Морось, наконец-таки созревшая, сфокусировалась у меня там. В голове.

Никогда.

Нет. Останутся эти деревья, этот дурацкий и бесполезный рельсовый путь, а Маргариты не будет. Не будет, и все. Не будет этих несчастных мостиков, по которым мы ходили, протягивая друг другу руки — мостиков в этом парке — он ведь располагается буквально в ее дворе; выйди, и ты там. Не будет ничего. Потому что без Маргариты, друзья мои, ничего мне не светит. Самоубийство? Нет, мне никогда не нравилась эта тема, да и сейчас — тем более.

Я поплелся на хату.

* * *

По пути возникли некоторые приключения. Магазин на перекрестке Джазовой и Миттерана работал; шоу, блин. Надо ж так назвать долбаный проспект: проспект имени проекта Миттерана. Проект Миттерана; так называется и наша станция; кажется, и этот приют убогих попал в книгу рекордов Гиннеса; самая загруженнная станция в Питере; глупее только понятие термина нарезного батона в нарезке.

А что, приходится получать.

И есть.

Купив кефир, хлебнул. Педераст остался при своих расчетах. В этом была некоторая красота, а мыслишка меня долбила: где же Маргарита, где.

* * *

Говно был свет.

Дошел-таки, поурчал ключами.

Ненавижу замки.

Тишина. Она.

Хлопнул дверью.

Плевать. Что-то тут не так, я понимал это — что-то было не так; ее непонятная предполагаемая смерть начинала казаться мне каким-то фарсом. Сходил еще раз туда. Ржавый остов так и лежал, водичка хорошенько, плавно обтекала его. И островок был вроде себе между этих блядских рукавов реки.

Джазовая. Конечно, эта вода была не той, что тогда. Мелко как-то.

Изуродавынные шрапнелью домишки, та самая трехэтажка, в которой было столько интересных историй!..

Храм.

Забор.

* * *

Зачем.

Нет, почему.

Впрочем, в последнее время я не вижу смысла ставить знаки препинания — вопрошать «зачем», «почему»? Мне тяжело без нее.

Псевдоспасение было. Требовалось лишь впрыгнуть в мотрису, урчащую дизелем и, прождав достаточно долгое время, явить себя на привокзальной площади города-спутника, города, который уже много лет на это звание не мог претендовать — герб его, нарисованный на жести, давно облупился; краска осыпалась — даже керосиновую лавку давно закрыли, мотивируя это тем, что, мол, некому работать — не то что б приехать. Храм хоть отреставрировали. Поднимаюсь вверх, на гору. Замороженное солнце изволит вставать.

Децентрализация.

Хорошо.

Но ведь нас нет. Мы ничто. Пустота. Это пробивает, когда стоишь на обычной вроде бы улице, тебя обтекают то ли описанные, то ли нарисованные персонажи; ты хочешь закурить — да, сигареты есть, ты вынимаешь из пачки волшебную наркотическую палочку и, спустя две или три секунды начинаешь озираться: спичек-то нет. Мимо тебя идут якобы люди, и вроде бы ничего страшного нет в том, если попросить у кого-нибудь огня. Тебе стремно: улицы догоняют одна другую в своей непонятной перспективе, все куда-то валится; чтоб встряхнуть нечто вроде мозгов, ты, поозиравшись, находишь гнусную разливуху. Шагаешь внутрь. К тебе относятся нейтрально. В былые времена ты хряпнул бы стакан плодово-выгодного, сейчас же (облико морале) скромно берешь стошечку в некотором смысле водки, употребляешь и идешь дальше. Железнодорожный свисток напоминает, что в запасе три поезда.

Ежели кругом одни центры, посещает тебя мысль, то где же перифирия? «Центр» — это, конечно, обобщенно. Мир. «Мир Электроники». «Море Рыбы». «Планета Обуви». «Вселенная Подгузников». Центр вообще. Миры. Поймите, уроды. Все слова с заглавной буквы — дык это некультурно, фак вашу мать. Хочется взять и загасить ебала умников, которые вот так, запросто, продали язык за копейку. Эти феерические маразматики получают не такие уж маленькие деньги за право издеваться над языком именно таким, бля, образом. Сволочи. Вот он, финал.

Тупое хомячье никак не может взять в толк, что это гибель. Это надругательство не над языком, нет. Не над культурой.

Над человеком.

Нельзя сказать, что нас расселили. Мы сами как-то расфокусировались. И в этом есть какое-то благо. Для гипотетического жителя города с восьмисоттысячным населением (а говорят, были города на полтора миллиона, но я в эту херню не верю, как и в зеленых человечков) — нет, ты дышишь ветром, ты, сумасшедший, ты, глотнувший холодного сырого воздуха на той самой станции в ноябре — ты, пытавшийся любить.

* * *

Она тихо булькала, вода. Из-за идиотской густой дымки я не видел противоположного берега. На кой черт придумали эту улицу, по которой течет. На кой придумали все.

Я опустил ногу в струю, которая мягко и ласково обволакивала. Нет, лгал себе. Она была холодная и враждебная. Приподняв задницу рывком, мне удалось бы, наверно, осторожно касаясь подошвами сандалий, проковылять на ту сторону; но нет, дело было не в том; камни склизские. Не нравилось идти вслепую. Я хотел двигаться хотя бы как-то, на сигнал в тумане, свет в окне, что ли. Желтая лампа в убогой хибаре, где меня ждут.

Помедлив, погрузил и другую ногу. У меня всегда были неплохие отношения с ними. Левая куда чувствительнее правой — что в горячую воду ее опускай, что в холодную. А-а. С трудом сдерживаю себя, чтоб не завизжать от щекотки.

Мне нравилось наблюдать за тем, как псевдокожаные изделия распускаются в чистой холодной воде, словно лук в кастрюле, сваренный по рецепту Горшечкина. Еще немного — и они растворятся.

Сдуру дав старт, я слегка завис. 0,07 g, не более и не менее. Почти невесомость. Оттолкнулся от валуна и полетел вверх. Не тут-то было — антигравитационные приколы, как я уже говорил, не распространялись выше нескольких метров.

Пошел дождь.

Хотелось поджать ноги. Ничего глупее я не мог придумать.

Тяжесть капель в конечном итоге меня мягко приземлила. Сандалии казались рыбами; они не были обувью, сии уже не принадлежали мне: начиналась у них какая-то странная, непонятная жизнь, независимая от меня никак; я вспомнил о чеке, выданном мне продавцом на рынке и попытался подняться еще раз.

Нет. Иллюзия не воплотилась. Бахнул колокол. Порыв ветра смахнул кусок тумана и на мгновение мне приоткрылось то, о чем я мечтал: светящиеся окна. Увы, не те.

Побрел. Суки, скользкие какие. Как-то все было не так. Следовало, видимо, выбросить их куда подальше, эти сандалеты. Я странным образом балансировал на круглых валунах, матерясь сквозь зубы. Дойдя до середины, оглянулся. Холодная вода растворяла ремешки, она их ела, наподобие кислоты. Психоделическое зрелище: нет ни того берега, ни другого. Все в этом долбаном мареве. Что говорить о будке, если даже окна домов что по эту сторону, что по ту не видны.

Чуть не упал (на камнях наросла какая-то плесень, а, впрочем, фантазии), кое-как дотащился до берега. Колокол дал по мозгам еще раз. Шаркая почти оторванными подошвами, как-то добрался до квартиры. Диван.

* * *

Утро было тоскливым. Опять выходной, опять воскресенье. Туман загустил, он явно не собирался сделать перерыв на обед; что было вчера, то же самое было и сегодня, хотел я этого или нет. Стекла окон были на редкость тупо-матовыми, вот очередной повод их не мыть. Хотя пол чист, и в духовке не так уж грязно.

С момента пробуждения меня клинила мысленка: надо бы пойти в дом Маргариты; может быть, она, нагулявшись в своих сраных параллельных мирах, уже и вернулась. Нет, бесполезно. А сколько не оттягивай решение — все равно ведь придется войти в пустую квартиру, глуховато брякнув ключами (не забыть бы подкинуть какой-либо тухловатой рыбешки лестничной кисуле), поозираться, нагло просмотреть ленту телеграфа, усесться и ждать. Когда-нибудь она появится. Проспать бы сутки, лучше двое, но это нереально. Маргарита, ведь ты когда-нибудь придешь.

Сколько я ни оттягивал поход, путешествие все-таки пришлось совершить. Я, как обычно, обогнул старый дом, который так и не удосужились отреставрировать: следы ББ — бактериологических бомб, этих въедливых зараз, которые семьдесят лет назад жрали буквально все: металл, камень, пластмассу, дерево, да и человечинкой не брезговали — собственно для того они и были придуманы — оставили на фасаде следы; завернул за угол, поборолся немного с искушением заглянуть в заведение, где пиво не всегда было жидким; дальше. Прошел, благо было немного. Вот и подъезд. С консьержкой мы уже друзья. Как-то пошло она себя ведет: накидывает зачем-то свитер, который я оставил, забыв, у Маргариты. Доброму вору все впору. Киска мяучит. А Маргариты нет.

Я так и знал.

Вот ведь обломище.

Забавно, но в холодильнике у нее, как и у меня, находится лишь пачка кефира. И еще заплесневелый сырок. О, теперь можно почувствовать себя аристократом.

Жру эту гниль.

Где Маргарита?

Н-да, как-то мне не очень поверилось в эти ее разглагольствования о параллельных мирах. Я, поверьте, человечек простой, книжек умных не читаю. Не верю я в это дерьмо.

Ведь эдак можно дозвидеться до шут знает чего. Иные миры. Как-то читал я этих ваших фантазеров. Да, чувак там салют как попал. Таинственные ситуации объясняются очень элементарно — баба не в состоянии думать своими мозгами никак, она думает, увы, щелью. Мой жизненный опыт говорит: не верь. Все это пиздеж.

Все ложь. И Маргарита, выходит, тоже?

Лгала она мне когда-нибудь?

Заморочился. Перешел в малую и стал рассматривать копии.

Я вторгся во что-то интимное. Было стыдно.

Копиями был под завязку забит нижний ящик секретера; я даже удивился, как Маргарите удалось так плотно все это засунуть. Так. Fello. Scoce. Аnioni — одно лишь созерцание пленок вызывало чувство, граничащее с самыми похабными фантазиями. Маргаритиной аккуратной рукой были приклеены ярлыки; на каждом яуфе красовалась бумажка, надписанная красными чернилами, и была закатана под скотч. Липкая лента была шире и длиннее росчерка; только на втором справа контейнере вышло не так. На нем была надпись — ящик был обозначен; красовалось единственное словечко: «Я».

Я спускал ленту на пол, меня уже не трогали этические проблемы вкупе с мозговыми тараканчиками. Зачем?

Не было проектора, вот засада. Да и пес с ними всеми, глаза умеют работать наподобие скачкового механизма, будь он грейферным или мальтийским. Если достаточно быстро моргать, ряд из трехсот скульптур, обнаруженных на том самом затонувшем — и внезапно поднявшимся из пучины островом — он, оказывается, дает кинематографический эффект. Предки не были дураками и оставили нам такое вот каменное кино.

Фильм этот, коротенький, не раз демонстрировался в сборниках.

* * *

Есть другие города. Странные, может быть? Города, по которым бродишь, как чокнутый; сесть на автобус и проехать всего лишь одну остановку кажется похабщиной: это как пройти через канал, заебнуться, кося глазом на магистральный; увы, набор светлячков — не мерцает — он тупо включается и выключается; а лампа так называемая накаливания, имея в своем напряжении то ли двенадцать, то ли всего двадцать четыре жалких вольта, или около того, раздумывает, чтобы включиться. Потом она раздумывает, когда приходит время выключаться. Короткопереходники или что-то в этом роде не нравятся никому; включение, оно же выключение: это, знаете, не по кайфу, ребята. Слишом нехорошо это как-то мигает, неправильно, слишком жестко; а вот что: не надо трогать линзы Френеля и лампы накаливания, оставьте, ради бога. Вы даже не можете представить себе, каким дерьмом обернулась ваша забота о нас. Угол поля зрения помозговали вы, да идите в жопу, лампа — идиот. Сигнал должен быть, теоретически, понятен мащинисту.. Он, во-первых, должен быть сфокусирован у́же трех градусов, во-вторых, он обязан приходить к машинисту, как напоминание о неверности жены! Сигнал должен читаться ясно и четко!

Я не прав? Говорят, да.

Поспорите?

* * *

Вообще-то задолбало. Страная скульптура на улице Авангардной (вот тоже название придумали): одна бетонная стрела влево, другая, повыше, направо. Куда? Ладно, — куда, еще можно понять. Но зачем?

Я выхожу на свою улицу. Мне все по барабану.

Моя.