I

На той же неделе Кэрри Уорлегган навестил Сент-Джона Питера. Событие столь небывалое, что молодой человек едва поверил своим глазам. Кэрри Уорлегган, уже старик пятидесяти девяти лет, редко выбирался из конторы банка в Труро, разве что поднимался по лестнице в небольшую квартиру, которую занимал наверху. Там он и ел, и спал, отваживаясь лишь на прогулку с сотню ярдов в ясное воскресное утро. Вероятно, это было скорее результатом его склонностей, чем возраста, поскольку, не считая трудностей с пищеварением, он ничем не болел.

Но поместье Сент-Джона Питера находилось в семи милях от Труро, и даже в хорошую погоду дороги оставляли желать лучшего. Тощее старое пугало прибыло на престарелой гнедой кобыле в сопровождении лакея, который с трудом помог хозяину спешиться. Сент-Джон проводил утро в компании двух конюхов и тридцати гончих. Его жена Джоан, дочь Харриса Паско, поприветствовала старика и послала за мужем.

— Боже ты мой, сам Кэрри из плоти и крови! Что привело вас сюда в разгар зимы? Труро сгорел дотла? Джоан, предложи гостю бренди с медом. Чтобы не подхватил простуду.

— Ах, мой мальчик, — сказал Кэрри. — Рад видеть, что вы в добром здравии. Миссис Питер... Мы почти прежде не встречались... Благодарю, не нужно. Немного рома с водой вполне достаточно.

Они проговорили несколько минут. Сент-Джон опустил закатанные рукава сорочки и расправил кружевные манжеты, скрестил ноги и наблюдал, как с сапог на полированный дубовый пол падает засохшая грязь. Джоан Питер велела слуге принести напитки. Ее внешнее спокойствие и невозмутимость давали неверное представление о тревоге, возникшей при появлении на пороге этого старика. Она, конечно же, еще за много лет до замужества знала о вражде между ее отцом и Уорлегганами, о соперничестве банков, и выйдя замуж, пыталась убедить Сент-Джона перевести средства в банк Паско. Но Сент-Джон по каким-то личным причинам отказывался менять лошадей.

Джоан точно не знала, как муж поступил с ее приданым, но была в курсе, что большая часть этих денег до сих пор хранится в отцовском банке и Сент-Джон ведет роскошный образ жизни, не трогая ничего кроме процентов. Она знала также, что его текущий счет находится в банке Уорлегганов, и подозревала, что он им должен, а обеспечением этого долга служит ее приданое. Но больше она ничего не знала. Тем не менее, она почувствовала, что прибытие этого костлявого старика в черном не предвещает ничего хорошего.

И оказалась права. Поняв, что в ее присутствии ничего сказано не будет, Джоан нашла предлог и удалилась, и Кэрри, не любивший экивоки и светскую болтовню, не касающуюся денежных вопросов, вскоре перешел к главному. Из-за некоторых неудачных операций, которые финансировал банк Уорлегганов в последнее время, заявил он — одного акционерного общества, предприятия по осушению земель, прекращения строительства Портридской железной дороги из-за того, что банк Бассета отказал в поддержке, периодической нехватки ликвидных средств, как в нынешние времена случается по всей стране — банку придется потребовать погашения некоторых краткосрочных векселей.

Банк тщательно изучил текущие счета всех клиентов с подобными займами и выбрал двадцать или тридцать имен, чтобы уменьшить величину их кредита. Сент-Джон должен понять, сказал Кэрри, что хотя он лично — полноправный партнер в банке, но его брат Николас — старший партнер, а есть еще и его племянник Джордж. И эти двое твердо решили не продлевать векселя мистера Сент-Джона Питера, когда придет срок выплаты.

Лично он, как Кэрри заверил Сент-Джона, сделал всё возможное для решения в его пользу, указал на долгие отношения семьи Питер с банком и попытался предложить другого клиента. Но они отметили, и совершенно справедливо, нужно признать, что мистер Сент-Джон Питер имеет самый крупный необеспеченный заем, и в текущих чрезвычайных обстоятельствах здравый смысл требует его погасить.

— Необеспеченный, Боже ты мой! — воскликнул Сент-Джон, у которого мурашки пошли по коже. — Могу предоставить вам гарантию капиталом, хранящимся в банке Паско. Это свободные деньги в самых надежных бумагах, во всем Лондоне вы не сыщете лучше! Богом клянусь!

— Сэр, — сказал Кэрри чуть более официальным тоном. — Мы это ценим. Я это ценю. Не говоря уже о нашей дружбе, нашей долгой дружбе, и это тоже считается, будьте уверены, но не говоря об этом, подобные бумаги вселяют в меня уверенность и позволят сделать скидку по многим счетам и предложить новый кредит. Но видите ли, мой мальчик, именно в таких средствах мы сейчас и нуждаемся. Предложи вы нам в качестве гарантии землю, мы попросили бы вас сейчас же ее продать, а землю в наши времена продать не так-то просто, земля — дело такое, дело ненадежное. Она может покрыть долги, а может и не покрыть, но в любом случае была бы задержка, аукцион, юристы и всё такое, это заняло бы многие месяцы. Деньги, которые вам принесла жена, как вы часто говорили мне, вложены в ликвидные облигации. Именно это и нужно банку Уорлеггана, чтобы пережить три ближайших месяца. Даже следующий месяц, я бы сказал.

— Вы хотите сказать, что требуете выплаты...

— Только когда подойдет срок, мистер Питер. Ничего необычного.

— Но все векселя истекают в этом месяце или в следующем! Вы прекрасно знаете. Да вы же сами это видели, когда каждый раз выписывали их на новую дату. Боже мой, вы же не собираетесь потребовать выплаты всех долгов?!

Кэрри запахнулся в сюртук, как спрятавшийся под крыло ворон, и осмотрел скудно обставленную, но уютную комнату.

— Прошу вас оказать любезность и никому об этом не рассказывать, иначе вы сделаете хуже всем нам, правда ведь? Нам не нужен отток клиентов. Не нужна потеря доверия. Банк Уорлегганов стоит твердо, как скала. Но... теперь вы знаете. И я знаю, что нам пора трубить в рог...

Сент-Джон Питер встал и прошел до двери и обратно, покусывая нижнюю губу.

— Черт возьми, но я же не смогу содержать свою свору!

— Охотничий сезон заканчивается, — сказал Кэрри. — Кто знает, что нам принесет следующая осень?

— О чем это вы? О чем это вы?

— Это временно. Понимаете? Наш банк слишком крупный, имеет слишком обширные связи, чтобы страдать от этого долго. Банк Уорлегганов — крупнейший и лучший в графстве! У нас плавильные предприятия, оловянные шахты, мельницы, шхуны. Мы скоро снова встанем на ноги. Это временно.

Сент-Джон Питер сунул руки в карманы и подозрительно уставился на старика. Неприятные, горькие слова хотели слететь с его губ, он чуть не сказал такое, чего не простил бы ни один Уорлегган. В кругу друзей он частенько называл Джорджа Уорлеггана Плавильщиком Джорджем. Он мог бы припомнить и другие чудесные прозвища, куда более оскорбительные, относящиеся к Кэрри. Войти в дом джентльмена подобным образом, не как друг, даже не как банкир, а как обыкновенный ростовщик, и потребовать выплаты через такой короткий срок столь значительной суммы, хотя всегда уверял Сент-Джона, что ничего подобного не произойдет — это просто возмутительно! На это следовало ответить, как подобает джентльмену: прекрасно, я вам заплачу, но не смейте больше являться в этот дом и нести сюда свою грязь. Вон отсюда, выметайтесь через заднюю дверь, и впредь пользуйтесь входом для прислуги, как вам и должно!

Сент-Джон Питер, чья гордость превалировала над здравым смыслом, не имел точного представления о том, что должен и чего не должен делать джентльмен; он женился из-за денег и на свадьбе обронил другу: «Я вношу в этот дом кровь, а она — кашу»; он имел претензии аристократа, но не имел средств на их поддержание. В этот миг он хотел объявить, как презирает это создание в черном сюртуке, сидящее напротив, он нуждался в этих словах, чтобы сохранить самоуважение и самомнение. Но последняя фраза Кэрри дала ему пищу для размышлений. Временно? Насколько временно?

Это была горькая пилюля, прибавленная к стыду за то, что этот человек может его разорить.

— Насколько временно? — спросил он.

— Полгода, — ответил Кэрри, снова сев в кресло. — Полгода самое большее. Могу гарантировать, мой мальчик, первого сентября мы снова выдадим вам ту же сумму, под те же низкие проценты. Как раз к началу охотничьего сезона. Вам это подойдет?

Сент-Джон Питер пересек комнату, взял сюртук со спинки кресла и надел его. Кэрри за ним наблюдал. Сюртук был из зеленого бархата модного покроя, с фарфоровыми пуговицами ручной работы. Кэрри в жизни не имел такого сюртука. Да и не хотел иметь. Не хотел. Он получал удовольствие, манипулируя людьми в подобной элегантной одежде.

II

Пасхальная неделя — неподходящее время для смерти, думал Оззи. Не то чтобы он или другие священники сильно утруждались в преддверии Пасхи, но всё же дел в приходе становилось больше, в особенности эта утомительная вереница венчаний в воскресенье. И хотя мистер Оджерс почти совсем поправился и возобновил службы в Соле, викарий планировал нанести неожиданный визит, возможно в пятницу, провести ночь в Тренвите, проинспектировать своего заместителя и отметить недостатки, от которых страдает церковь Сола.

Однако кое-кто явно не дотянет до конца недели, а это означало еще и утомительную вереницу похорон. А среди них, прежде всего, похороны мистера Натаниэля Пирса. Инфлюэнца нанесла ему удар в спину, и сердце старика решило наконец-то прекратить борьбу. Он лежал, как безжизненная гора, дышал короткими глотками, которые явно не могли долго поддерживать огромное тело. В таком состоянии он находился, когда Оззи зашел к нему в предыдущий четверг, и каждый день священник ожидал услышать о кончине мистера Пирса. Но близилась Пасха, а новость так и не пришла, хотя во вторник дочь нотариуса послала записку со словами, что это дело нескольких часов.

Утром в Страстной четверг Оззи задался вопросом, стоит ли придерживаться обычного для этого дня маршрута. Он не был человеком, строго соблюдающим все заповеди, но понимал, что может ограничить себя во время поста — это продлится недолго. Пару раз он одернул себя, когда пытался открыть дополнительную бутылку вина. Он отменил заказ на портвейн, который Морвенна иногда пила, памятуя о совете доктора Эниса. Каждое воскресенье Оззи взял за правило проповедовать на десять минут дольше. Он снизил потребление масла слугами. Он возносил молитву каждое утро, встав с постели, как и каждый вечер. И после игры в вист приходил домой пораньше.

Но он всё равно продолжал посещать Ровеллу, даже несмотря на то, что возобновил плотские отношения с женой два раза в неделю. Он по-прежнему желал Ровеллу, а похоть, как он знал, отвратительна. Это должно прекратиться, твердил он себе, но вспоминал о своей похоти с удовольствием. А текущая неделя — самое подходящее время, чтобы положить этому конец. Даже если он прекратит визиты всего на несколько недель, Ровелла перестанет так быть в нем уверенной, станет реже требовать подарки. Теперь, когда жена снова оказалась в его распоряжении, Оззи не мог больше оправдывать внебрачную связь под предлогом необходимости для здоровья.

После того как он взял жену силой, Морвенна вела себя лучше, чем он ожидал. Правда, теперь она иногда часами ни с кем не разговаривала, даже со слугами, а в особенности утром по четвергам и субботам. И внезапно она перестала выполнять некоторые обязанности в приходе. Но она принимала Оззи, когда он приходил в ее спальню, и не сопротивлялась. Она совершенно не реагировала на его прикосновения — неприятный контраст с ее похотливой сестрой, но он всё равно получал удовлетворение. А в первую ночь, перед тем как покинуть жену, он рассказал ей о роли мисс Кейн, и как он понял, Морвенна уже подозревала что-то в этом роде и не попыталась осуществить свою угрозу. Теперь он понимал, что это были лишь безумные угрозы истеричной женщины, которые не стоило принимать всерьез. Он просто не мог поверить, что настолько испугался и поверил в них. Он испугался собственной тени.

Но когда умрет мистер Пирс, станет труднее устроить регулярные визиты по четвергам к Ровелле. И значит, в этот четверг, если мистер Пирс доживет до вечера, стоит забыть на время о лучших побуждениях и навестить ее в последний раз. В конце концов, он может позволить себе получить удовольствие и во время поста.

Он вышел из дома в обычное время, перемолвившись словечком с мисс Кейн и, наказав ей не оставлять ребенка без присмотра — пускай угрозы оказались пустыми, но не стоило расслабляться, — поскакал к мистеру Пирсу, спешился, и мисс Пирс с покрасневшими глазами и одутловатым лицом повела его наверх, где лежал нотариус. Он еще дышал, как вынутая из воды рыба. Других признаков жизни не было, разве что глаза приоткрыты. Оззи задумался о том, что придется полчаса провести в этой тесной и неприятной комнате.

— Он... он без сознания? Почти нас покинул?

— Полагаю, он нас узнает, — ответила мисс Пирс, сглотнув. — Он не может пошевелить ни руками, ни ногами, но понимает речь. Он отвечает, подмигивая. Вот и всё, что ему осталось. Папа, дорогой, ты меня слышишь?

Один глаз на огромном лице, лежащем на подушке, медленно закрылся.

— Дорогой папа, — повторила мисс Пирс, и слезы потекли по ее щекам, — тебя пришел навестить викарий. Ты меня слышишь?

Глаз снова закрылся.

— Ну что ж, — сказал Оззи и громко откашлялся. — Рад снова вас видеть, друг мой, даже если в последний раз. Позвольте принести вам утешение. Давайте я вам почитаю.

Он убрал от носа платок и сел в кресло подальше от кровати. Потом открыл Библию. Мисс Пирс тактично удалилась.

— Позвольте я почитаю вам семьдесят третий псалом. «Но я всегда с Тобою: Ты держишь меня за правую руку; Ты руководишь меня советом Твоим и потом примешь меня в славу. Кто мне на небе? И с Тобою ничего не хочу на земле».

Через двадцать минут он вытащил часы. За окном было еще совсем светло. Рановато, чтобы подниматься на холм, но можно пройтись по городу, даже дойти до церкви святой Маргариты.

— Теперь я должен вас покинуть, — сказал Оззи, закрывая книгу. — Я верю, что Господь поприветствует вас на небесах. Теперь мне пора, у меня еще много дел.

Когда он собрался уходить, мистер Пирс снова моргнул, и его раздувшееся лицо исказило подобие улыбки. Слива почти созрела.

Эта улыбка, несомненно, отражала признательность за внимание, которое уделял ему Оззи весь этот ужасный год. Она означала «прощайте, мой мальчик, прощайте». Но на этом лице она выглядела циничной, почти зловещей, как будто Нат Пирс на пороге смерти, когда ко всем приходит озарение (или не приходит), дал понять, что он знает: внимание Оззи лишь увертка, попытка скрыть его свидания в доме на холме.

III

Оззи пробыл с Ровеллой меньше обычного. Она огорошила его новостью, что чуть не послала ему записку, поскольку Артур странно вел себя всю неделю и болел — инфлюэнцей или чем-то вроде лихорадки, он трясся в ознобе и иногда рыдал в постели, все пять дней, но вчера внезапно выздоровел и ушел в библиотеку как ни в чем не бывало. Вечером он выглядел гораздо лучше и в обычное время отправился к родителям.

Осборну это не понравилось: сама мысль о том, чтобы лечь в постель, где кто-то недавно дрожал в лихорадке или от инфлюэнцы, его не привлекала, но Ровелла призывно улыбнулась с дрожащей губой и потупив глазки. Она почувствовала колебания Оззи и сказала, что утром сменила простыни. Все еще немного обескураженный, он поднялся вслед за Ровеллой по хлипкой лестнице, позволил ей проделывать все ужасные штучки и предался разгулу страсти.

И на время всё было позабыто: жена (с легкостью), модные наряды (без особого труда), пост (чуть сложнее), опасения, что она попросит еще денег (ну и ладно, оно того стоит), даже страх подхватить инфекцию от ее жалкого мужа (еще слегка теплился). Когда наступило затишье и оба лежали на спине, глядя на подтекающий потолок, истощенные, задумчивые, и Ровелла вдруг чихнула, Оззи снова насторожился и решил побыстрее уйти. Пасхальная неделя, сказал он таким тоном, будто это его собственность, это период страшного напряжения, как ей прекрасно известно, требует всех сил священника, всего его времени и энергии, вероятно, это самое напряженное время года. Ему нужно готовить проповедь, сделать заметки для встречи с церковными старостами, в общем, все обычные дела, не говоря уже о проблемах, возникших в результате болезни Оджерса в Соле. Придется уйти пораньше. Он поднялся и начал одеваться.

Ровелла села в постели, наблюдая за ним узкими желто-зелеными глазами.

— Викарий...

— Не сейчас, — ответил он, зная наверняка, что она упомянет о протекшей во время бури на этой неделе крыше. — Не сейчас, Ровелла. У меня нет времени. На следующей неделе...

— На следующей неделе...

— Да, — сказал он, нагнулся и поцеловал ее.

Это было необычное проявление привязанности, так отличающееся от страсти, и она открыла глаза чуть шире. На самом деле это был поцелуй предательства, ведь Оззи знал — на следующей неделе он не придет. Нынче вечером он намеревался сообщить ей о своих сомнениях относительно будущего, но внезапно его осенило, что лучше промолчать. Если повезет, он уйдет сегодня, дав ей лишь обещание прийти в следующий раз. Пусть она его ждет. Это принесет ей только пользу, отучит быть жадной (он польстил себе, посчитав, что эти страстные встречи нужны ей в той же степени, что и ему). Она будет более приветливой, если он нанесет ей визит в следующий раз.

Он надел жилет и нагнулся, чтобы застегнуть ботинки. Потом с раскрасневшимся лицом натянул сюртук, плащ и закрепил высокий воротничок. Оззи взглянул на лежащую в чувственной позе Ровеллу, такую бледную в свете канделябра, и невольно снова ощутил желание. Он справился с этим, отвернувшись.

— До свидания, викарий, — произнесла Ровелла и снова чихнула. — Не думайте, у меня лишь насморк. Но если и так, это неудивительно, учитывая протекающую крышу. Во время болезни Артура мне иногда приходилось покрывать постель брезентом от капающей воды. Во время воскресной бури оторвалась черепица.

— На следующей неделе, — отозвался Оззи. — Обсудим это на следующей неделе. На следующей неделе я тебя выслушаю и помогу, обещаю.

— Благодарю, Оззи. Думаю, вам лучше приходить попозже — вечера становятся длиннее, так будет меньше риска.

— Я приду позже, — ответил Оззи. — До встречи. Прощай.

Он спустился вниз, взял шляпу и хлыст, отпер дверь и выглянул наружу. Через полчаса должна была встать луна, так что решение уйти пораньше оказалось вдвойне мудрым. Завернувшись в плащ, Оззи вышел, закрыл дверь и двинулся по темной мощеной улице. Вокруг не было ни души.

Даже более широкие городские улицы словно вымерли. Время от времени спотыкаясь на выщербленной мостовой, с плеском наступая в лужи, не обращая внимания на редких попрошаек или шатающихся пьяных, вскоре он добрался до конюшни. Мальчишка зевнул, хотя было еще совсем рано, и вывел его лошадь, за что получил шесть пенсов. Преподобный Осборн Уитворт поднялся на приступок, взгромоздил свое массивное тело на лошадь и поскакал прочь из города.

По дороге домой он думал о возобновлении отношений с женой и отсутствии ее бурной негативной реакции. Это порадовало его, как немногие другие события. Он надеялся, что теперь, когда лед сломан, так сказать, по зрелому размышлению Морвенна осознает всю свою глупость и даже, возможно, начнет преклоняться перед мужем — его превосходством, силой и мужественностью.

От каких бы выдуманных невротических недугов она ни страдала, она все-таки мать их сына, и для ее же здоровья необходимы регулярные человеческие и физические отношения. Оззи полагал, что женщины в большинстве своем им восхищаются, и по его самолюбию больно ударило то, что одна из них, имеющая честь носить его фамилию, ему отказала. Так хозяину дома или капитану корабля претит даже единственный мятежник, даже бунтующий молча. Теперь мятеж был подавлен, и Оззи чувствовал себя намного лучше.

Да и вообще, жизнь складывалась как нельзя лучше. Пусть он не получил приход ни в Лаксуляне, ни в Манаккане — епископ предпочел совершенно неподходящую кандидатуру из Тотнеса, явно политическое назначение — теперь Оззи пытался убедить Джорджа помочь с назначением на должность окружного декана. Это был бы существенный шаг в карьере, и хотя Джордж пока не выказывал горячей поддержки этой идеи, Оззи считал, что стоит чуть-чуть поднажать, и дело пойдет на лад. Недавно он заказал в частной типографии печать своих проповедей и собирался раздать книги влиятельным священнослужителям.

Лишь одна мелочь его тревожила, червячок сомнения, даже зародыш червячка — что стряслось с Артуром Солвеем. Этот человек каждую неделю навещал в трущобах свое жалкое семейство, а трущобы кишели инфекцией. Инфлюэнца — неприятное, но излечимое заболевание. Болотная лихорадка — куда хуже. Но тиф?.. Он часто посещает бедняков... Или даже чума, которая за последние пятьдесят лет не достигала в Корнуолле размеров эпидемии. Но пара человек то тут, то там, не всегда верно поставленный диагноз, разумеется, и эти случаи замалчивали, опасаясь паники, но они происходили, как он прекрасно знал. И это означает смерть, и ужасную смерть. Ровелла дважды чихнула. Разве чихание — не первый признак чумы?

Кожа покрылась мурашками, и Оззи поскакал дальше, пытаясь выбросить эти мысли из головы. Путь из Труро к церкви святой Маргариты, вверх и вниз по крутому холму, частично пролегал по главной дороге из Сент-Остелла в Труро, той самой, по которой поехал дальше Росс Полдарк после их встречи прошлым маем. Но в полумиле до конца тропа сворачивала направо и бежала между деревьями к церкви и дому викария.

Теперь полная луна уже стояла высоко в небе, и на широком перекрестке, где сходились дороги, Оззи без труда разглядел высокого тощего человека, внезапно появившегося на пути. Лошадь шарахнулась, и Оззи слегка испугался, потому что никогда не знаешь, не окажется ли одинокий путник грабителем.

— Мистер Уитворт, — произнес незнакомец. — Вы ведь мистер Уитворт?

С вернувшейся уверенностью Оззи отозвался:

— Да. Чего вы хотите?

Он не видел лицо незнакомца, но ему показалось, что оно закрыто шарфом. А в руке мужчина держал палку.

— Вот чего я хочу! — выкрикнул мужчина, размахнулся и ударил священника палкой по голове.

Но прицелился он плохо, руки у Артура Солвея тряслись, и в нервном возбуждении он слегка промахнулся. Удар пришелся Оззи в грудь и частично выбил его из седла, но он быстро восстановил равновесие и поднял хлыст. Сидя высоко на перепуганной лошади, он снова и снова молотил нападавшего по голове и плечам, пока Солвей сумел сделать только один яростный замах, но попал не в Оззи, а в лошадь, и та встала на дыбы. Оззи приник к седлу, одна нога выскользнула из стремени. Он решил, что хоть этот человек и заслуживает порки, но безопаснее все-таки покинуть место стычки. Оззи успокоил лошадь и вдруг опознал нападавшего и понял, почему тот так поступил.

Он отпустил поводья и пришпорил лошадь коленями. Оглушенный Солвей, из глаз которого посыпались искры после удара по голове, все-таки понял, что план мести, взлелеянный за семь дней, не удался, в отчаянии бросился вперед и вцепился в плащ удаляющегося Оззи.

Вцепился крепко, и Оззи с одной ногой в стремени потерял равновесие, когда лошадь скакнула вперед. Он свалился, как подрубленный дуб, но одна его нога застряла в стремени, и Артур Солвей, покатившийся по земле с куском плаща в руке, увидел, как лошадь протащила мистера Уитворта на пятьдесят ярдов. Потом хорошо выезженная гнедая медленно остановилась и оглянулась на тело хозяина, лежащее на дороге.

Солвей, судорожно хватая воздух, медленно поднялся на колени, потом на ноги и стоял, покачиваясь. Его голова была рассечена, волосы стали липкими от крови. Плечи ныли от ударов и полученных ссадин. Наступила полная тишина. Тишина на перекрестке и в лесу. Ее прерывало лишь далекое уханье совы, комментирующей ночные происшествия.

Артур Солвей не привык к насилию и теперь был в ужасе от того, что сотворил. Казалось, прошли долгие минуты, прежде чем из головы перестала хлестать кровь, и он снова обрел зрение и дыхание. Еще через некоторое время он сумел заставить ноги двигаться и медленно, шаг за шагом заковылял к сопернику.

Стараясь не испугать гнедую, он сделал большую дугу и приблизился к мистеру Уитворту, чья нога по-прежнему застряла в стремени, но изогнулась под неестественным углом. Луна осветила лицо Оззи. Оно было почти так же черно, как дорога. Рот открыт, язык торчал наружу. Глаза тоже были открыты. Но неба они уже не видели.

Артур Солвей нашел в себе силы побороть волну слабости. Он развернулся и покачиваясь скрылся с поля битвы.