Перевод О. Битова
С чего это в памяти всплыли вдруг старые стихи? Ответа он и сам не знал, но – всплыли:
Представьте себе, представьте еще и еще раз,
Что провода, висящие на черных столбах,
Впитали миллиардные потоки слов человечьих,
Какие слышали каждую ночь напролет,
И сберегли для себя их смысл и значенье…
Он запнулся. Как там дальше? Ах да…
И вот однажды, как вечерний кроссворд,
Все услышанное составили вместе
И принялись задумчиво перебирать слова,
Как перебирает кубики слабоумный ребенок…
Опять запнулся. Что же там в конце? Постой-ка…
Как зверь безмозглый,
Сгребает гласные и согласные без разбора,
За чудеса почитает дрянные советы
И цедит их шепотом, с каждым ударом сердца
Строго по одному…
И в час полночный некто сядет в постели,
Услышит гром звонка, поднимет трубку,
И грянет голос – чей? Святого Духа?
Призрака из дальних созвездий?
А это – он. Зверь.
И с присвистом, смакуя звуки,
Промчась по континентам, одолев безумие времени,
Зверь вымолвит по слогам:
– Здрав-ствуй-те…
Он перевел дух и закончил:
Что же ответить ему, прежде немому,
Затерянному неведомо где жестокому зверю,
Как достойно ответить ему?
Он замолк.
Он сидел и молчал. Восьмидесятилетний старик, он сидел один в пустой комнате, в пустом доме, на пустой улице пустого города, на пустой планете Марс.
Он сидел, как сидел последние полвека, – сидел и ждал.
На столе перед ним стоял телефон. Телефон, который давным-давно не звонил.
И вот теперь телефон затрепетал, тайно готовясь к чему-то. Быть может, именно этот трепет и вызвал в памяти забытые строки.
Ноздри у старика раздулись. Глаза широко раскрылись.
Телефон задрожал – тихо, почти беззвучно.
Старик наклонился, уставясь на аппарат безумными глазами.
Телефон… зазвонил.
Старик подпрыгнул, отскочил от телефона, стул полетел на пол. Старик закричал, собрав все силы:
– Нет!..
Телефон зазвонил опять.
– Не-е-ет!
Он хотел было протянуть руку к трубке, протянул – и сбил аппарат со стола. Телефон упал на пол как раз в ту секунду, когда зазвонил в третий раз.
– Нет, нет… о нет… – повторял старик тихо, прижимая руки к груди, а телефон лежал у его ног. – Этого не может быть… Этого не может быть…
Потому что как-никак он был один в пустой комнате, в пустом доме, в пустом городе на планете Марс, где не было никого живого, лишь он один – Король Пустынных Гор.
И все же…
– Бартон!..
Кто-то звал его.
Нет, послышалось. Просто в трубке что-то трещало, стрекотало, как кузнечики и цикады дальних пустынь.
«Бартон? – подумал он. – Ну да… ведь это же я!..»
Старик так давно не слышал звука своего имени, что совсем его позабыл. Он не принадлежал к числу тех, кто способен разговаривать сам с собой. Он никогда…
– Бартон! – позвал телефон. – Бартон! Бартон! Бартон!..
– Замолчи! – крикнул старик.
И пнул трубку ногой. Потея и задыхаясь, нагнулся, чтобы положить ее обратно на рычаг.
Но едва он водворил ее на место, проклятый аппарат зазвонил снова.
На сей раз старик стиснул телефон руками, сжал так, словно хотел задушить, заглушить звук, но в конце концов костяшки пальцев побелели и он, разжав пальцы, поднял трубку.
– Бартон! – донесся голос издалека, за миллиард миль.
Старик подождал – сердце отмерило еще три удара, – затем сказал:
– Бартон слушает…
– Ну-ну, – отозвался голос, приблизившийся теперь до миллиона миль. – Знаешь, кто с тобой говорит?
– Черт побери! – заявил старик. – Первый звонок за пол моей жизни, а вы шутки шутить…
– Виноват. Это я, конечно, зря. Само собой, не мог же ты узнать собственный голос. Собственный голос никто не узнает. Мы-то сами слышим его искаженным, сквозь кости черепа… Слушай, Бартон, с тобой говорит Бартон.
– Что?!
– А ты думал кто? Командир ракеты? Думал, кто-то прилетел на Марс, чтобы спасти тебя?
– Да нет…
– Какое сегодня число?
– 20 июля 2097 года.
– Бог ты мой! Шестьдесят лет прошло! И что, ты все это время так и просидел, ожидая прибытия ракеты с Земли?
Старик молча кивнул.
– Послушай, старик, теперь ты знаешь, кто говорит?
– Знаю. – Он вздрогнул. – Вспомнил. Мы с тобой одно лицо. Я Эмиль Бартон, и ты Эмиль Бартон.
– Но между нами существенная разница. Тебе восемьдесят, а мне двадцать. У меня еще вся жизнь впереди!
Старик рассмеялся – и тут же заплакал навзрыд. Он сидел с трубкой в руке, чувствуя себя глупым, заблудившимся ребенком. Разговор этот был немыслим, его не следовало продолжать, и все-таки разговор продолжался. Совладав с собой, старик прижал трубку к уху и сказал:
– Эй, ты там! Послушай… О господи, если б я только мог предупредить тебя! Но каким образом? Ты же всего-навсего голос. Если б я мог показать тебе, как одиноки предстоящие годы… Оборви все разом, убей себя! Не жди! Если б ты мог понять, как это страшно, – превратиться из того, что ты есть, в то, чем я стал сегодня, сейчас, сию минуту, на этом конце провода…
– Чего нельзя, того нельзя, – расхохотался молодой Бартон далеко-далеко. – Я же не могу знать, ответил ли ты на мой звонок. Все это автоматика. Ты разговариваешь с записью, и не больше. Я живу в 2037 году, для тебя – шестьдесят лет назад. На Земле сегодня началась война. Всех колонистов отозвали с Марса домой на ракетах. А меня забыли…
– Помню, – прошептал старик.
– Один на Марсе, – хохотал молодой голос. – Месяц, год, не все ли равно? Продукты есть, книги есть. Между делом я подобрал фонотеку на десять тысяч слов с типовыми ответами – все надиктовано моим же голосом и подключено к телефонным реле. Буду сам себе звонить, заведу себе собеседника…
– Да-да…
– А шестьдесят лет спустя мои записи позвонят мне сами. Я, правда, не верю, что пробуду на Марсе столько лет. Просто мысль такая в голову пришла, замечательно ехидная мысль, средство убить время. Это действительно ты, Бартон? Ты – это я?
Из глаз старика текли слезы.
– Да-да…
– Я создал тысячу Бартонов, тысячу записей, готовых ответить на любые вопросы, в тысяче марсианских городов. Целая армия Бартонов по всей планете, покуда сам я жду возвращения ракет…
– Дурак! – Старик устало покачал головой. – Ты прождал шестьдесят лет. Состарился, ожидая, и все время один. И теперь ты стал я, и ты по-прежнему один, один во всех пустых городах…
– Не рассчитывай на мое сочувствие. Ты для меня чужеземец, житель иной страны. Зачем мне грустить? Когда я диктую эти записи, я живой. И ты, когда слушаешь их, живой. Но понять друг друга мы не можем. Ни один из нас не может ни о чем предупредить другого, хоть мы и перекликаемся через годы – один автоматически, другой по-человечески страстно. Я живу сейчас. Ты живешь позже меня. Плакать не стану – будущее мне неведомо, а раз так, я остаюсь оптимистом. Записи спрятаны от тебя и лишь реагируют на определенные раздражители с твоей стороны. Можешь ты потребовать от мертвеца, чтобы тот зарыдал?..
– Прекрати! – воскликнул старик. Он ощутил знакомый приступ боли, им овладели тошнота и чернота. – Боже, как ты был бессердечен! Прочь! Прочь!..
– Почему был, старина? Я есть. Пока пленка скользит по тонвалу, пока крутятся бобины и скрытые от тебя электронные глаза читают, выбирают и трансформируют слова тебе в ответ, я остаюсь молод – и жесток. Я останусь молод и жесток и тогда, когда ты давным-давно умрешь. До свидания.
– Постой! – вскричал старик.
Щелк.
Бартон долго сидел, сжимая в руке онемевшую трубку. Сердце причиняло ему нестерпимую боль.
Каким это было безумием! Он был молод – и как глупо, как вдохновенно шли те первые годы одиночества, когда он монтировал все эти пленки, цепи, управляющие схемы, программировал вызовы на реле времени…
Звонок.
– С добрым утром, Бартон! Говорит Бартон. Семь часов. А ну вставай, лежебока!..
Опять звонок.
– Бартон? Говорит Бартон. В полдень тебе предстоит поехать в Марстаун. Установить там телефонный мозг. Хотел тебе об этом напомнить.
– Спасибо.
Звонок!
– Бартон? Это я, Бартон. Пообедаем вместе? В гостинице «Ракета», хорошо?
– Договорились.
– Там и увидимся. Пока!..
Дз-з-з-иин-н-нь!
– Это ты? Хотел тебя подбодрить. Выше нос, и так далее. А вдруг уже завтра за нами прилетит спасательная ракета?
– Вот именно, завтра. Завтра. Завтра. Завтра…
Щелк.
Но годы обратились в дым. И Бартон собственными руками задушил коварные телефоны со всеми их хитрыми репликами. Теперь они должны были вызвать его только после того, как ему исполнится восемьдесят, – конечно, если он еще будет жив. И вот сегодня телефоны звонят, и прошлое дышит ему в уши, нашептывает, напоминает…
Телефон!
Пусть звонит.
«Я же не обязан отвечать», – подумал он.
Звонок!
«Да ведь там и нет никого», – подумал он.
Звонок! Звонок! Звонок!
«Это будто сам с собой разговариваешь, – подумал он. – Но есть и разница. Господи, и какая разница!..»
Он ощутил, как его рука сама подняла трубку.
– Алло, старик Бартон, говорит молодой Бартон. Мне сегодня двадцать один! За прошедший год я установил голосовые устройства еще в двухстах городах. Я заселил Марс Бартонами!..
– Да-да…
Старик припомнил те ночи, шесть десятилетий назад, когда он носился сквозь голубые горы и железные долины в грузовике, набитом всяческой техникой, и насвистывал, счастливый. Еще один аппарат, еще одно реле. Хоть какое-то занятие. Остроумное, необычное, печальное. Скрытые голоса. Скрытые, затаенные. В те юные годы смерть не была смертью, время не было временем, а старость казалась лишь смутным эхом из глубокого грота лет, лежащих впереди. Молодой идиот, садист, дурак, не помышляющий о том, что снимать урожай придется не кому-нибудь, а ему самому…
– Вчера вечером, – сообщил Бартон двадцати одного года от роду, – я сидел в кино посреди пустого города. Прокрутил старую ленту с Лорелом и Харди. Ох и смеялся же я…
– Да-да…
– У меня родилась идея. Я записал свой голос на одну и ту же пленку тысячу раз подряд. Запустил ее через громкоговорители – звучит как тысяча человек. Оказывается, шум толпы успокаивает. Я так все устроил, что двери в городе хлопают, дети поют, радиолы играют, все по часам. Если не смотреть в окно, только слушать, тогда здорово. А выглянешь – иллюзия пропадает. Наверно, начинаю чувствовать одиночество…
– Вот тебе и первый сигнал, – сказал старик.
– Что?
– Ты впервые признался себе, что одинок…
– Я поставил опыты с запахами. Когда гуляю по улицам, из домов доносятся запахи бекона, яичницы, ветчины, рыбы. Все с помощью потайных устройств.
– Безумие!
– Самозащита…
– Я устал от тебя!..
Старик резко повесил трубку. Это уж чересчур. Прошлое засасывает, захлестывает его…
Пошатываясь, он спустился по лестнице и вышел на улицу.
Город лежал в темноте. Не горели больше красные неоновые огни, не играла музыка, не носились в воздухе кухонные запахи. Давным-давно забросил он фантастику механической лжи. Прислушайся! Что это – шаги?.. Запах! Должно быть, клубничный пирог!.. Он прекратил все это раз и навсегда.
Подошел к каналу, где звезды мерцали в дрожащей воде.
Под водой шеренга к шеренге, как рыбы в стае, ржавели роботы – бездушное население Марса, которое он создавал в течение многих лет, а потом внезапно осознал жуткую бессмысленность того, что делает, и приказал им – раз, два, три, четыре! – шествовать на дно канала, и они утонули, пуская пузыри, как пустые бутылки. Он истребил их всех – и не чувствовал угрызений совести.
В неосвещенном домике тихо зазвонил телефон.
Бартон прошел мимо. Телефон замолк.
Зато впереди, в другом коттедже, забренчал звонок, словно догадался о его приближении. Он побежал. Звонок остался позади. Но на смену пришли новые звонки – в этом домике, в том, здесь, там, повсюду! Он рванулся прочь. Еще звонок!
– Ладно, – прокричал он в изнеможении. – Ладно, иду!
– Алло, Бартон!
– Что тебе еще?
– Мне одиноко. Я живу, только когда говорю. Значит, я должен говорить. Ты не можешь заставить меня замолчать.
– Оставь меня в покое! – в ужасе воскликнул старик. – Ох, сердце схватило…
– Говорит Бартон. Мне двадцать четыре. Прошло еще два года. А я все жду. И мне все более одиноко. Прочел «Войну и мир». Выпил реку вина. Обошел все рестораны – и в каждом был сам себе официант, и повар, и оркестрант. Сегодня играю в фильме в «Тиволи». Эмиль Бартон в «Напрасных усилиях любви» исполнит все роли, некоторые в париках!..
– Перестань мне звонить – или я тебя убью!
– Не сумеешь. Сперва найди меня!
– И найду.
– Ты же забыл, где меня спрятал. Я везде: в кабелях и коробках, в домах и башнях и под землей. Давай убивай! Как ты это назовешь? Телеубийством? Самоубийством? Ревнуешь, не так ли? Ревнуешь ко мне, двадцатичетырехлетнему, ясноглазому, сильному, молодому… Ладно, старик, война так война! Война между нами! Между мной – и мной! Нас тут целый полк всех возрастов против тебя, единственно живого. Валяй, объявляй войну!
– Я убью тебя!..
Щелк.
Тишина.
Он вышвырнул телефон в окно.
В полночный холод автомобиль пробирался по глубоким долинам. На полу под ногами Бартона были сложены пистолеты, винтовки, динамит. Рев мотора отдавался в его источенных, усталых костях.
«Я найду их, – повторял он себе, – найду и уничтожу всех до единого. Господи, и как он только может так поступать со мной?..»
Он остановил машину. Под заходящими лунами лежал незнакомый город. В воздухе висело безветрие.
Он сжал винтовку холодными руками. Смотрел на столбы, башни, коробки. Где же запрятан голос в этом городе? Вон в той башне? Или вон там, подальше? Сколько лет прошло! Он судорожно повел головой в одну сторону, в другую…
Поднял винтовку.
Башня развалилась с первого выстрела.
«А надо все до одной, – подумал он. – Придется срезать в этом городе все башни. Я забыл, забыл! Слишком давно это было…»
Машина двинулась по безмолвной улице.
Зазвонил телефон.
Он бросил взгляд на вымершую аптеку.
Да, там аппарат.
Сжав пистолет, сбил выстрелом замок и вошел внутрь.
Щелк.
– Алло, Бартон! Предупреждаю: не пытайся разрушить все башни или взорвать их. Сам себе перережешь глотку. Одумайся!
Щелк.
Он тихо вышел из телефонной будки, выбрался на улицу и все прислушивался к смутному гулу башен. Гул доносился сверху – они все еще работали, все еще были в действии. Посмотрел на них снова и вдруг сообразил: он не вправе их уничтожить. Допустим, с Земли прилетит ракета – невозможная мысль, но что, если она все-таки прилетит сегодня, завтра, через неделю? И сядет на другой стороне планеты, и кто-то захочет связаться с Бартоном по телефону – и обнаружит, что вся связь прервана?..
Он опустил винтовку.
– Да не придет она, – возразил он себе вполголоса. – Я старик. Поздно, слишком поздно…
«Ну а вдруг придет, – подумал он, – а ты и не узнаешь. Нет, связь должна оставаться в порядке…»
Телефон в аптеке зазвонил снова.
Он тупо повернулся. Прошаркал обратно в аптеку, непослушными пальцами поднял трубку.
– Алло!..
Незнакомый голос.
– Пожалуйста, – произнес старик, – оставь меня в покое…
– Кто это? Кто там? Кто вы? Где вы? – откликнулся изумленный голос.
– Подождите. – Старик пошатнулся. – Я Эмиль Бартон. Кто со мной говорит?
– Говорит капитан Рокуэлл с ракеты «Аполлон-48». Мы только что с Земли.
– Нет, нет, нет!..
– Вы меня слушаете, мистер Бартон?
– Нет-нет! Этого не может быть…
– Где вы?
– Врешь! – Старику пришлось прислониться к стенке будки. Глаза ничего не видели. – Это ты, Бартон, потешаешься надо мной, разыгрываешь меня!..
– Говорит капитан Рокуэлл. Мы только что сели. В Нью-Чикаго. А вы где?
– В Гринвилле, – прохрипел старик. – Шестьсот миль от вас.
– Слушайте, Бартон, а вы не могли бы приехать сюда?
– Что?
– Нам нужно провести кое-какой ремонт. Да и устали за время полета. Вы могли бы приехать помочь?
– Да, конечно.
– Мы на поле за городом. К завтрашнему дню доберетесь?
– Да, но…
– Что еще?
Старик погладил трубку.
– Как там Земля? Как Нью-Йорк? Война кончилась? Кто теперь президент? Что с вами случилось?..
– Впереди уйма времени. Наговоримся, когда приедете.
– Но хоть скажите: все в порядке?
– Все в порядке.
– Слава богу. – Старик прислушался к звучанию далекого голоса. – А вы уверены, что вы действительно капитан Рокуэлл?
– Черт возьми!..
– Прошу прощения…
Он повесил трубку и побежал.
Они здесь, после стольких лет одиночества, – невероятно, – люди с Земли, люди, которые возьмут его с собой, обратно к земным морям, горам, небесам…
Он завел машину. Он будет ехать всю ночь напролет. Риск стоит того – он вновь увидит людей, пожмет им руки, услышит их речь…
Громовое эхо мотора неслось по холмам.
Но этот голос… Капитан Рокуэлл. Не мог же это быть он сам сорок лет назад… Он не делал, никогда не делал подобной записи! А может, делал? В приступе депрессии, в припадке пьяного цинизма не придумал ли он однажды ложную запись ложной посадки на Марсе ракеты с поддельным капитаном и воображаемой командой? Он зло мотнул головой. Нет! Он просто подозрительный дурак. Теперь не время для сомнений. Нужно всю ночь, ночь напролет мчаться вдогонку за марсианскими лунами. Ох и отпразднуют же они эту встречу!..
Взошло солнце. Он бесконечно устал, шипы сомнений впивались в душу, сердце трепетало, руки судорожно сжимали руль – но как сладостно было предвкушать последний телефонный звонок: «Алло, молодой Бартон! Говорит старик Бартон. Сегодня я улетаю на Землю. Меня спасли!..» Он слегка усмехнулся.
В затаенные предместья Нью-Чикаго он въехал перед закатом. Вышел из машины – и застыл, уставясь на бетон космодрома, протирая воспаленные глаза.
Поле было пустынно. Никто не выбежал ему навстречу. Никто не тряс ему руку, не кричал, не смеялся.
Он ощутил, как заходится сердце. В глазах потемнело, он будто падал и падал сквозь пустоту. Спотыкаясь, побрел к какой-то постройке.
Внутри в ряд стояли шесть телефонов.
Он ждал, задыхаясь.
Наконец – звонок.
Он поднял тяжелую трубку.
Голос:
– А я еще гадал, доберешься ли ты живым…
Старик ничего не ответил, просто стоял и держал трубку в руке.
– Докладывает капитан Рокуэлл, – продолжал голос. – Какие будут приказания, сэр?
– Ты!.. – простонал старик.
– Как сердчишко, старик?
– Нет!!!
– Надо же было как-то устранить тебя, чтобы сохранить жизнь себе – если, конечно, можно сказать, что звукозапись живет…
– Я сейчас же еду обратно, – ответил старик. – Терять мне уже нечего. Я буду взрывать все подряд, пока не убью тебя!
– У тебя сил не хватит. Почему, как ты думаешь, я заставил тебя ехать так далеко и так быстро? Это была последняя твоя поездка!..
Старик почувствовал, как сердце дрогнуло и упало. Никогда уже ему не добраться до других городов. Война проиграна. Он упал в кресло, изо рта у него вырывались тихие, скорбные звуки. Он смотрел неотрывно на остальные пять телефонов. Они зазвонили хором. Гнездо с пятью отвратительными, галдящими птицами!
Трубки приподнялись сами собой.
Комната поплыла перед глазами.
– Бартон, Бартон, Бартон!..
Он сжал один из аппаратов руками. Он душил телефон, а тот по-прежнему смеялся над ним. Стукнул по телефону. Пнул ногой. Намотал горячий провод как серпантин на пальцы и рванул. Провод сполз к его непослушным ногам.
Он разломал еще три аппарата. Наступила внезапная тишина.
И словно тело Бартона вдруг обнаружило то, что долго держало в тайне, – оно начало оседать на усталых костях. Веки опали, как лепестки цветов. Рот скривился. Мочки ушей оплыли расплавленным воском. Он оперся руками себе в грудь и упал ничком. И остался лежать. Дыхание остановилось. Сердце остановилось.
Долгая пауза – и зазвонили уцелевшие два телефона.
Где-то замкнулось реле. Два телефонных голоса соединились напрямую друг с другом.
– Алло, Бартон!
– Да, Бартон?
– Мне двадцать четыре.
– А мне двадцать шесть. Мы оба молоды. Что стряслось?
– Не знаю. Давай прислушаемся…
В комнате тишина. Старик на полу недвижим. В разбитое окно задувает ветер. Воздух свеж и прохладен.
– Поздравь меня, Бартон! Сегодня у меня день рождения, мне двадцать шесть!
– Поздравляю!..
Голоса запели дуэтом, поздравляя друг друга, – и пение подхватил ветерок, вынес из окна и понес чуть слышно по мертвому городу.