Я ринулась на первый этаж, пробежала через кассовый вестибюль и поднялась по другой лестнице.

Там я очень удачно наткнулась на прилавок с товарами для отпуска и приобрела шляпку из ажурной соломки.

Оторвав ценник, я напялила покупку на голову и пониже опустила поля. В таком виде я стала обходить отдел за отделом и в секции, торгующей спортивным инвентарем, заметила знакомую фигуру. Мужчина перебирал на прилавке эспандеры.

Я шмыгнула за ряды лыж и сделала вид, что рассматриваю мячи в больших корзинах. Наконец он расплатился, сунул выбранный эспандер в карман и направился к выходу. Я проследила, куда он свернул, и немного погодя пошла следом.

На площади около магазина мужчина принялся звонить кому-то из автомата. Набравшись наглости, я пристроилась через кабинку от него. Таксофоны были очень удобными для подслушивания — просто пластиковые красные колпаки на ножках, так что накручивая без толку диск, я прекрасно слышала, как он буркнув: «Привет, это я!», сказал кому-то по-английски: «Завтра в двенадцать у конторы». Интересные лингвистические выверты! Он что — агент ЦРУ? Потом последовало долгое молчание и он начал ругаться вполне по-русски. Но тут под колпак между нами втиснулась необъятная тетя и стала визгливым голосом отчитывать какого-то Муню, который совсем не думает о ее повышенном давлении.

Тетка полностью заглушила интересующий меня разговор, и я уже хотела ретироваться, но тут она неожиданно быстро повесила трубку и до меня донеслась последняя фраза, опять сказанная по-английски:

«Она обещала вывести его из «Элко» завтра в двенадцать, будь готов!» Этим пионерским призывом разговор завершился, и мужчина торопливо направился к стоянке машин.

Я пронаблюдала, как он погрузился в вишневый «Джип», запомнила его номер и сильно пожалела, что у меня нет машины, чтобы продолжить слежку. Надо подумать о транспортном средстве. Ужасно надоело ездить на общественном транспорте или ловить разваливающихся на ходу частников. С этими мыслями я села в троллейбус и поехала на встречу с детективом.

Купавин маячил у почтамта и подозрительно приглядывался ко всем приближающимся женщинам, включая двухметровых блондинок, что мне ужасно польстило. Я дважды нахально продефилировала мимо него, пока он меня не опознал. Мы сели за столик в знакомой забегаловке.

— Я проследил кое за кем и обнаружил, куда увезли мальчика, — сообщил сыщик.

— Где он? — вцепилась я ему в руку.

— Сейчас он в Веселовском детдоме. Но, похоже, его там не собираются держать долго. Я думаю, что его хотят увезти за границу.

— Почему вы так думаете?

— Пришлось подкупить нянечку, она сказала, что мальчика привезли несколько дней назад, он круглый сирота и на него оформляется усыновление. Новые родители — иностранцы, скоро приедут и заберут ребенка.

Похоже, что директриса детского дома не впервые проворачивает за большие деньги подобные делишки.

Я онемела. Все, что угодно, только не это! Если Егорку увезут из страны, найти его будет практически невозможно. У меня затряслись руки.

— Мы должны немедленно его оттуда забрать! Где находится этот детдом? — набросилась я на Купавина. Он изучающе смотрел на меня, прихлебывая крепкий кофе.

— Если у вас есть пара сотен долларов, это не проблема. Придется заплатить нянечке. Ехать туда недалеко, километров сто.

— Тогда едем прямо сейчас! Я дам вам две тысячи, если поможете забрать Егора.

— Рублей или долларов? — только и поинтересовался он уже на ходу.

— Долларов, долларов! — устремилась я за ним.

Мы вылетели галопом на улицу и уселись в потрепанную «шестерку». Всю дорогу я молчала, с ужасом думая, что мы можем опоздать, и моего сына успеют присвоить какие-то люди, которых я заочно уже готова была задушить, хотя они, скорее всего вообще ни о чем не подозревают. Я знала, что многие иностранцы приезжают в Россию, чтобы усыновить ребенка, и этим беззастенчиво пользуются наши алчные чиновники, обдирая их как липку.

Наконец мы въехали в унылый поселок, носящий название Веселый. Веселого в нем не было ничего, разве что группка пьяниц у пивного ларька. Проехав через поселок, Купавин остановил машину в конце грязной ухабистой улицы. Велев мне не выходить из автомобиля, он взял у меня деньги и исчез. Его не было так долго, что я вся извелась. Через час он вернулся и попросил еще сто долларов. Я без звука полезла в сумку.

Прошло еще полчаса, и, наконец он, беззаботно посвистывая, уселся за руль и завел мотор.

— Ну что, получилось? — стараясь сдерживаться, спросила я.

— Да, конечно. Мальчика я видел, деньги отдал. Нужно подождать до десяти, когда уйдут все воспитатели. Сторожу купили бутылку и он к этому времени будет в неподъемном состоянии.

Я посмотрела на часы, было только семь часов. Мы отъехали в ближайший лесок и там слушали радио и курили до десяти. Я даже пыталась цветочки собирать и веночек плести, чтобы скоротать время.

Когда мы вернулись к детскому дому, было уже почти темно. Но даже в темноте было заметно, что здание находится в плачевном состоянии, штукатурка облезла и кое-где отвалилась. Во дворе виднелись дряхлые качели и вкопанные в землю автомобильные покрышки, выкрашенные давным-давно масляной краской. Песочница пустовала. Господи, что же это за детское учреждение, где даже кубометр песка в песочницу не могут завезти?

Мы обошли дом и разыскали хозяйственный вход. Внутри пахло подгоревшей кашей и хлоркой.

Ободранные полы, следы потеков на стенах… Пройдя по длинному коридору, освещенному одной тусклой лампочкой, мы зашли в комнатенку, очевидно предназначенную для сотрудников. Стены украшали какие-то графики и старые календари с котятами и щенками. Вся мебель состояла из трех письменных столов образца пятидесятых годов и медицинского топчана с поролоновой подушкой. Мы присели на топчан и застыли в ожидании.

Через несколько минут в дверь заглянула пожилая полная женщина, молча кивнула и исчезла. Прошло еще минут пять, и она вернулась, ведя за руку сонного малыша. Я сперва даже не узнала Егорку, — его чудные вьющиеся волосы были неровно обстрижены и топорщились светлым ежиком. Одет он был в застиранную ситцевую пижамку и сандалики с обрезанными пятками. На щеке красовалась ссадина. Мальчик растерянно щурился, очевидно, его только что разбудили.

Я бросилась к нему, и он вначале испуганно отпрянул, не узнавая, но потом вдруг обхватил меня двумя руками за шею, уткнулся носом в шею и пробормотал:

— Я знал, что ты придешь. Я всем говорил, а Сима не верила. Ты меня заберешь отсюда? Правда, заберешь?

— Конечно, заберу, конечно, — простонала я.

— И не умрешь больше? Никогда-никогда? — не отпускал он мня.

— Обещаю тебе, я всегда буду с тобой, родной.

— Ну что, этот мальчик? — вздохнула сзади нянечка.

— Этот, этот. Спасибо вам, — кивнула я, прижимая к себе Егорку.

— Ну, тогда одевайтесь, — кинула она на стол комок одежды.

Я торопливо натянула на сынишку старые шорты и голубую маечку. Другой обуви, кроме хлопающих по пяткам сандаликов, не было, но я подхватила Егорку на руки и вырвать его теперь из моих рук не смог бы никто на свете. На прощанье я еще раз поблагодарила женщину, а она только рукой махнула:

— Уволюсь я отсюда. Это до чего ж Зинаида дошла, что детишек от живых родителей крадет да в Америку продает! Совсем без стыда и совести баба стала. На лимузине разъезжает, а дети одной кашей питаются и в обносках ходят. Ни игрушек, ни телевизора нет, а ведь сколько этих телевизоров надарено — все увезла, воровка жадная!

Под эти сетования мы покинули детский дом. Я решила про себя, что еще вернусь сюда и устрою алчной Зинаиде столько неприятностей, сколько смогу. В машине мы сели с Егоркой сзади, и он скоро уснул, так и не выпуская мою руку из своей потной ладошки. Купавин вел машину не слишком быстро. Когда мы подъехали к городу, он спросил:

— Куда вас отвезти?

— В Шушановку, там покажу, — тихо ответила я.

К дому мы подъехали уже после полуночи. Шушановкие обитатели вели активный ночной образ жизни, и окрестности оглашались приглушенным пением народных песен под гармошку, далеким пьяным скандалом и повсеместным лаем собак. Детектив взял спящего Егорку на руки, а я открыла дом. Мы уложили мальчика в постель. Я отдала Купавину обещанный гонорар. Потом поставила чайник на плитку, ведь почти полдня у нас маковой росинки во рту не было. Пока я накрывала на стол, Валентин Сидорович сидел на табуретке и рассеянно оглядывал комнату.

Некоторое время мы молча ели и пили горячий чай с малиновым вареньем. Наевшись, сыщик закурил свою жуткую «Магну» и поинтересовался:

— Ну что, Алиса Игоревна, не настало ли время все мне рассказать?

— Наверное, настало, — пожала я плечами. — Тем более, что мне ваша помощь еще потребуется.

Рассказ мой занял больше часа. Я изложила все, что произошло со мной за эти дни, не упомянула только про дурацкую эпопею с Тайгером и сладкой парочкой — Колей и Лехой. Купавин не перебивал меня.

Пару раз задал уточняющие вопросы, например о номере «джипа» неизвестного мужчины. Потом надолго задумался. Вердикт его был решительным:

— Лучше всего вам было бы уехать с сыном, скрыться отсюда навсегда. Вы сейчас в страшной опасности, даже в большей, чем представляете. Если они узнают, что вы живы, я гроша ломаного не дам за вашу жизнь. А вы болтаетесь по городу, ведете себя безответственно и неумело.

— Никуда я не поеду, — возмутилась я. — Теперь, когда я отобрала у них Егора, самое время отправляться в прокуратуру. И если в этой стране действует хоть один закон, их посадят до конца жизни за решетку.

— Кого посадят — сестру вашего мужа и Пестова?

— И того, кто им помогал, я знаю номер его машины.

— А вот здесь вы ошибаетесь, Алиса Игоревна. Доказательств у вас нет никаких, свидетель тоже один — вы. Так что вы до суда просто не доживете гарантирую. — Он вздохнул. — А «джип» этот в городе известен и принадлежит он Самураю, правой руке Митрофана. А это значит, что руками Игорька и Самурая расправились с вашим мужем, видимо, для того, чтобы Алексей Петрович Седов прибрал к рукам его фирму и банк. Теперь понятно?

Теперь мне было понятно. В нашем городе имя Седова было хорошо известно. Он владел самым крупным банком, казино и другими доходными заведеньями. Также было известно, что на него работает группировка Митрофана, одного из самых могущественных бандитов. Севку прикрывала компания Мурзы, гораздо менее многочисленная и наглая. Митрофан не связывался с Мурзой только потому, что не хотел большой свары — на периферии болталась молодая и голодная банда Прони, который спал и видел, как главные паханы сцепятся и потеряют много своих парней, в результате чего он, Проня, воцарится в городе.

Этот триумвират балансировал в неустойчивом равновесии, не рискуя лишний раз пересекаться и устраивать разборки. Все это давным-давно объяснил мне Севка.

И выходило так, что мне с Егоркой действительно ничего другого не оставалось, как срочно уезжать куда подальше, спрятаться и затаиться. Но я понимала, что даже в самом медвежьем углу не буду спокойна за наши жизни, что буду шарахаться от всех теней, ожидая пули в спину, трясясь за сына. Он нужен им, они не успокоятся и будут нас искать.

Я встала и зашла в спальню. Егорка спал, разметавшись поверх одеяла. Выражение лица его было сердитым и обиженным. Я поправила ему подушку и погладила по голове. Потом вернулась в комнату.

— Вы можете помочь мне спрятать Егора? — спросила я Купавина.

Он только пожал плечами, с сожалением глядя на меня. На его лице было такое выражение, словно он стоял у моего гроба. Я налила себе остывшего чая и стала медленно его пить.

— Это ваше окончательное решение? — тихо спросил он.

— Я не смогу жить, забившись в щель. Не хочу, чтобы мой сын рос в обстановке страха и лжи.

— Так я и знал, — вздохнул сыщик. — Боялся, что кровь Игоря Ермакова возьмет верх над инстинктом самосохранения.

— Вы знали моего отца? — удивилась я.

— Имел честь участвовать в его допросах, — усмехнулся он. — Ваш батюшка был неординарной личностью. Мы дважды заводили на него дело и ни разу не смогли довести до суда. Может быть, именно поэтому я и ушел из прокуратуры, понял, что настало время личностей более сильных, чем система.

— Вы работали в прокуратуре? — удивилась я.

— А что, не похоже? Конечно, я был простым следователем, но амбиции у меня имелись. Вот и решил уйти в свободное плаванье.

— Так вы поможете прятать Егора на некоторое время? — повторила я вопрос, от ответа на который зависело многое.

— Я могу увезти его к своему однокурснику. Он тоже работал в прокуратуре, правда, не в нашей, а в соседней области. Но в отличие от меня ушел не в вольные стрелки, а… в монастырь.

— В монастырь? — обалдела я.

— Да, в монастырь. В жуткую глушь, север Тюменской области — кругом только клюквенные болота и леса. Он, знаете ли, еще в институте отличался неким идеализмом, наверное, поэтому не смог работать в карательных органах, сломался. Зато теперь вполне счастлив. Я могу отвезти Егора к нему, там очень спокойно, я однажды навещал Кирилла, — предложил он. — Только нужно ехать утром, вряд ли кто-нибудь засек мою машину около детского дома, но все же риск есть.

Я задумалась. Необходимость расставаться с сыном, едва успев вернуть его, разрывала мое сердце, но Купавин несомненно был прав. Пришлось соглашаться. До утра еще можно было поспать, и я легла на кровать, прижав к себе Егорку. Он во сне обхватил меня ручонками. Я не сомкнула глаз, до тех пор, пока Валентин Сидорович не встал с дивана и не начал греметь чайником.

***

Самым трудным было объяснить малышу, что он должен уехать с чужим дядей. Едва сдерживая слезы, он только молча кивал головой, но когда Купавин сказал ему, что монастырь похож на старый замок и там есть лошади, коровы и собаки, а рядом течет речка, и он сможет поплавать на большой лодке, Егор повеселел и принялся за завтрак.