На другой день, уже довольно поздно, запыхавшийся пароходик пристал к берегу в Пулавах. Сосед Анджея поднялся рано и куда-то ушел. Собственно, Анджей не помнил его лица — в темноте так и не удалось рассмотреть его как следует. В памяти остался только голос, чуть хрипловатый, глухой, произносящий слова как бы с усилием. Надо было уже сходить. Анджей вскочил со своей твердой койки, пригладил волосы и вышел на палубу. Озябшие матросы как раз привязывали самым примитивным способом канаты к кнехтам на берегу. Сосед по каюте стоял у борта. Они обменялись словно бы смущенными взглядами. Их откровенный ночной разговор казался сейчас, при свете дня, детской болтовней, и Анджею было немного неловко. К тому же его беспокоила мысль, не сказал ли он слишком много.
Молча пожали они друг другу руки. Анджей старался не смотреть в лицо незнакомцу.
На пристани стояли два жандарма. Однако они незамедлительно занялись проверкой содержимого корзин и мешков у баб, во множестве высадившихся с парохода. На Анджея жандармы не обратили никакого внимания. Едва он сделал несколько шагов, как ему на шею бросилась какая-то девушка.
— Как хорошо, что ты приехал! — громко крикнула она и, прижавшись к лицу Анджея, шепнула ему на ухо: — Не удивляйтесь, я сказала, что жду брата. Надеюсь, бумаги у вас в порядке?
Анджей в ответ обнял ее и улыбнулся, стараясь выразить в улыбке радость от встречи с «родственницей».
— Лошади в местечке, это недалеко, — сказала девушка, взяв Анджея за руку. А потом добавила тише: — Зачем вы взяли с собой этот рюкзак? Он очень бросается в глаза.
Некоторое время шли молча. Когда людей вокруг стало поменьше, Анджей спросил:
— За вами следят?
Девушка выразительно взглянула на него. У нее были большие черные блестящие глаза. На вопрос она не ответила.
— Называйте меня по имени. Меня зовут Кристина.
— А меня Анджей.
— Знаю, — рассмеялась девушка. — Антек предпочел, чтобы я вас встретила. Сегодня в Пулавах что-то неспокойно.
Шли они довольно долго.
Она вела его боковыми улицами по мокрым мостовым и тротуарам, на которых лежали большие, похожие на ладони, желтые с зелеными прожилками листья кленов. Анджей чувствовал себя неловко и молчал. Молчала и Кристина. Наконец они оказались почти за городом. На краю обширной площади под порыжелыми каштанами стояла небольшая желтая бричка, запряженная парой рослых лошадей. Кучер поклонился, но не произнес ни слова, Анджею он показался на диво молодым и лихим.
Они уселись в бричку и поехали.
Когда проехали уже порядочный отрезок дороги, Анджей спросил:
— Это далеко?
— Километров десять.
— В сторону Казимежа?
— Вовсе нет, в противоположном направлении.
За всю дорогу кучер только раз оглянулся на Анджея, окинув его пристальным взглядом. Это не очень понравилось Анджею.
Спустя час, а может, и больше, миновав большую деревню, въехали в боковые ворота парка. Ворота открыл им какой-то оборванный страж.
Парк был необычайно красив. Анджей не успел оглядеться, как бричка остановилась перед большим домом под высокой серой крышей. Дом был очень старый или, может, только казался таким в сумеречном осеннем свете.
На крыльце стоял Антек. Анджей с трудом узнал брата. Они не виделись более двух лет, и эти годы, разумеется, отразились на его внешности. Анджей не сразу рассмотрел изменившееся лицо брата, но достаточно было мимолетного взгляда, чтобы заметить эти опущенные углы губ, которые придавали еще более презрительное выражение этому лицу, красивому, но холодному. Анджей вдруг почувствовал всю отчужденность брата, его замкнутость. Он стоял перед ним, как перед дверью, запертой на ключ.
Прежде Анджей не отдавал себе отчета в том, что, кроме привычки, ничто не связывает их. Матери он говорил, что любит Антония. И действительно любил, но того Антония, которого три года назад провожали на вокзал.
— Знаешь, кто здесь сейчас? — спросил Антек без всякого предисловия. — Марыся.
Анджей окинул брата удивленным взглядом.
— А Кристина? — спросил он.
Антек провел его через сени, потом наверх, в свою комнату. Налив Анджею воды в таз, он с любопытством смотрел, как тот мыл руки.
— Лапы у тебя все те же, девичьи, — сказал Антек.
Анджей засмеялся и, вынув руки из воды, поднял кверху, как врач, который сушит их перед операцией.
— Вовсе не девичьи. Покажи мне девушку с такими лапищами.
— Ладно. Но больно они тонки.
— Скорее костлявы, как у скелета, — сказал Анджей и снова окунул руки в воду.
— Хорошо, что ты приехал сегодня, — сказал Антек, — повеселимся. На именинах хозяйки дома.
— Именины? Как же ее зовут?
— Именины или день рождения, черт ее знает. Наверно, Филомена. Сегодня по календарю Филомена.
— Ну и что же это будет за веселье?
— Съедутся соседи. Познакомишься с несколькими любопытными типами.
Антек произнес это как-то многозначительно. Анджей снова внимательно взглянул на брата. В опущенных уголках его губ застыла, однако, усмешка.
— А что за типы?
— Да так. Всякие. Сам увидишь.
— Все это некстати, — сказал Анджей. — Я хотел поговорить с тобой серьезно.
— Завтра потолкуем.
— Утром я хотел бы уехать.
— Завтра нет «корабля».
— Поеду поездом.
— А о чем же ты намерен со мной говорить?
— Мама велела мне обстоятельно поговорить с тобой. Она кочет, чтобы ты вернулся в Варшаву.
— Ну, знаешь! — вспыхнул Антек. — Что мне делать в Варшаве? Здесь я сижу тихо, как мышь, никто обо мне и не знает. А в Варшаве?
— Может, нашлось бы и для тебя какое-нибудь дело.
— А ты думаешь, здесь не найдется? Еще увидишь. Ты голоден?
— Признаюсь, поел бы того-сего, как говорит пан Козловский.
— А что с Ромеком?
— Он в Варшаве.
— Работает?
— Вместе со мной. В Варшаве.
— Представляю, какая это работа!
— Ну, в мастерской работы немного. Однако быть там надо, Должно же из этой мастерской что-то выходить. Роман целый день там торчит.
— Ну, пошли в столовую. Посмотрим, что там есть. «То да се».
Они сошли вниз, в огромную столовую, которая занимала половину первого этажа. За гигантским столом сидели Кристина и Марыся Татарская. Анджей почувствовал робость. Антек плел им какую-то чепуху, видно было, что он с ними на короткой ноге. Собственно говоря, Анджей не мог понять, что эти особы тут делают, откуда они взялись, и не знал, как объяснить беспечное, легкомысленное настроение, которое здесь царило.
Вошел долговязый юнец в лакированных сапогах. Представился:
— Скшетуский{71}.
«Ты такой же Скшетуский, как я Заглоба», — подумал Анджей, глядя на нового знакомого. Но тот принялся шутить с женщинами. Подали великолепную малиновую наливку, с нее и началось. Больше всего удивило Анджея, что и наливку и закуски подавала Анеля. Она даже не взглянула на него, и Анджей сделал вид, что это в порядке вещей. Но тут же перестал удивляться. Он был очень голоден, на пароходе ничего не ел, и водка сразу ударила ему в голову. Разумеется, он вполне отдавал себе в этом отчет и старался помалкивать, чтобы не сболтнуть что-нибудь лишнее.
Не успел он оглянуться, как столовая наполнилась людьми. Всякий раз, когда кто-нибудь входил, Анджей вставал, и Антек говорил неизменное: «Мой брат». Анджей кланялся либо подавал руку и садился на свое место.
Когда было уже довольно поздно и Анеля, не обращая внимания на сидящих за столом, накрыла к обеду, Анджей осмотрелся вокруг и попытался сосчитать присутствующих. Но дойдя до двенадцати, сбивался и начинал сначала. Он был уверен, что считает про себя, однако через некоторое время Марыся обратилась к нему:
— Что это вы пересчитываете, пан Анджей?
Анджей не заметил, когда она очутилась рядом с ним за столом. Но был благодарен ей за этот вопрос. Не имел он особого значения, но Анджею показался особенно приятным и учтивым.
— Я опьянел, — сказал он и посмотрел на молодую актрису. Ему показалось, что он посмотрел на нее с нежностью. А она подумала, как беспомощно он смотрит на нее.
Лишь когда начался обряд обильного деревенского обеда, Анджей сосчитал присутствовавших. Да и хмель уже выветрился у него из головы, и он с большим вниманием стал прислушиваться к разговору. За столом оказалось тринадцать человек. Кроме Аптека и Скшетуского, тут было еще четверо юношей, две девушки — это уже восемь персон, хозяева дома, пожилой господин с усами, по виду управляющий, да двенадцатилетний Яцек — ученик Антека. Анджей был тринадцатым и даже сидел сбоку припека, почти на самом углу стола. Разумеется, рядом с Марысей.
К столу вместе с Анелей подавал парень лет двадцати. Анджей заметил, что они с Антеком в каком-то сговоре. Юноша был стройный, красивый, необычайно зоркий, как и пристало адъютанту. Анджей не сразу узнал в нем кучера, который привез его из Пулав.
Обед, как сразу заметил Анджей, не был обычным деревенским обедом, а отличался помпезностью, словно у ксендза при отпущении грехов. Начался он со множества холодных закусок, к которым снова подали водку. Но Анджей стал уже более осмотрительным, пил мало, а то и вовсе отказывался. Марыся ему не подливала, а раз даже удержала его руку, подносящую рюмку, — вернее, толстый тяжелый бокал — ко рту.
— Не пей, — сказала она.
— Почему?
— Увидишь.
Потом настал черед потрохов, запеченных в маленьких глиняных горшочках. Очень вкусных, хотя и не хватало красного перца. Зато майораном благоухало на всю комнату.
В начале обеда разговор был не слишком оживленный. Теперь Анджей мог спокойно рассмотреть присутствующих. Только вот стеснял внимательный взгляд Антония, время от времени останавливавшийся на нем. Этот серьезный и проницательный взгляд пуще всего убедил Анджея, что брат очень изменился.
Сразу же бросалось в глаза, что трое юнцов, сидящих за столом, — «люди» Скшетуского. Впрочем, один из них, наименее элегантный, в простой солдатской форме, мятой и испещренной пятнами, походил на подчиненного. Он был горбат, правое плечо заметно выступало под парусиновой курткой, голову он втянул в плечи. Зато лицо у него было такое, что Анджей подумал: «Будь я немцем и попадись он мне на улице, застрелил бы на месте». Горбатый ел мало, помалкивал и много пил.
Трудную обязанность распорядителя сборища взял на себя хозяин, пан Тарговский. Он же направлял застольную беседу, явно стараясь придать ей самый поверхностный характер. Вначале он сам беседовал с управляющим Заорским, о хозяйственных делах, о доставке картофеля и копке свеклы. Впрочем, беседа заключалась в том, что Тарговский произносил длинные монологи, а Заорский, краснея, неизменно отвечал либо: «Правильно, правильно», либо: «Правильно вы это сказали, барин».
Пани Тарговская была молчалива и смотрела в тарелку; порой казалось, что она едва сдерживает слезы. Тревогу свою она стремилась скрыть за безупречными манерами и всячески угощала сидящих рядом с ней юношей. Делала она это лишь из вежливости, ибо молодых людей не надо было уговаривать. Они ели за троих, а там за четверых, и даже горшочки с потрохами пришлось подавать им дважды. Запасы, приготовленные для этого пира, были, по-видимому, неистощимы.
Во всяком случае, собравшееся здесь общество вовсе не походило на званых гостей. Молокососов, сидящих за столом, нельзя было принять за соседей хозяев, разве что в особом смысле — соседи из леса. Они держались непринужденно, чувствовали себя у Тарговских как дома. И Кристина обращалась к ним, как к товарищам.
Только один из этих «домашних» выглядел несколько серьезнее, но внушал Анджею чувство антипатии. Хорошо поставленным голосом он изрекал такие банальности, что просто с души воротило. Вел он себя так, словно имел какие-то особые права на Кристину, и обращался к ней настолько фамильярно, что даже Тарговская несколько раз подняла на него свои большие черные глаза и в них мелькнуло беспокойство.
Видно было, что все говорят совсем не о том, о чем думают, и это создавало крайнюю напряженность. К тому же обед, не очень хорошо организованный, тянулся до бесконечности.
После потрохов появился бульон с пирожками, начиненными мозгами, потом рыба, потом жаркое. Обед был пышный до неприличия. Наконец Анджей отложил вилку и вовсе перестал есть.
Ему не требовалось напрягать память, чтобы вспомнить вчерашний разговор на пароходе. Этот разговор жил в нем, в ушах стояли слова собеседника и собственные слова, будто весь воздух над столом полнился ими. Проблемы и события, сейчас звучавшие в нем, были чужды, а то и вовсе недоступны обществу, собравшемуся на этой пирушке. Если бы он сейчас вздумал заговорить, бить тревогу или подстрекать к чему-то сидящих за столом, то встретил бы молчание или удивление. Осенний пейзаж за окнами уже окутывался тонкой дымкой. Эта дымка окончательно сковала его. Анджей знал — тут уж ничего не поделаешь.
И вся эта столовая, вся усадьба вдруг показались ему — он-таки хватил лишку! — судном, кораблем, качающимся на волнах седого тумана и плывущим невесть куда. Только не на Цитеру, это уж наверняка, несмотря на лучезарную Марысю, которая придвигалась к нему все ближе.
Такие вот пиры происходили в этой стране всегда; точно так же пировала шляхта, собравшаяся вокруг Любомирского во время мятежа{72}, так пировали и в Гродно, такие обеды задавали Чарторыские в Варшаве в дни восстания{73}. «И Пулавы{74} отсюда недалеко», — вспомнилось Анджею.
Он уже не сомневался, что здесь собрались две группы, представляющие разные организации, которым надо было прийти к согласию по весьма важным вопросам. И так же ясно было Анджею, что Антек у них играет роль связующего звена. Скшетуский относился к нему со сдержанной сердечностью. Они обсуждали, не стесняясь присутствием посторонних и слуг, следующую поездку Антека «в лес». Оказалось, что Антоний преподает там ребятам… польскую литературу. С этого момента разговор за столом принял более свободный характер.
— Что же ты им преподаешь? — спросил удивленный Анджей.
— Кое-что. И сам учусь. Они реагируют очень своеобразно. Задают весьма серьезные вопросы.
— Например? — спросила Тарговская, поднимая свои влажные глаза на Антония. Видно было, что она почувствовала явное облегчение, когда начался обычный разговор о ребятах из леса.
— Спрашивают, какой вообще толк от литературы.
— Да, вопрос, характерный для умонастроений этих молодцов, — недружелюбно сказал Тарговский.
Скшетуский внимательно посмотрел на него. Но ничего не сказал. Взгляд был очень холодный и неприязненный.
— Ну нет, это уже слишком, — воскликнула Марыся, когда внесли огромное блюдо фруктов. — Кто это будет есть?
— Например, я, — смеясь, сказал Антоний.
— Ну, а я больше не могу. — И Марыся положила салфетку на стол.
— Будет еще десерт, — сказала Кристина.
— И черный кофе, — добавила Тарговская.
По поводу кофе никак не могли решить — пить его в гостиной или за обеденным столом. В конце концов решено было остаться в столовой. Анджей взглянул в окно. Почти совсем стемнело. Зажгли лампы и свечи. Свечи расставлял тот высокий парень. При огнях стало еще торжественнее.
— Ну, господа… — сказал Тарговский, собираясь подняться из-за стола.
Но в эту минуту торопливо вошел прислуживавший за столом Владек. Лицо у него было такое растерянное, что все испугались.
— Немцы? — спросил один из юнцов.
— Нет, — сказал, запинаясь, Владек. — Пан Ройский приехал.
— Ведь я говорила… — начала Тарговская. Но замолчала.
Почти следом за Владеком вошел пан Валерий Ройский. Хозяин дома встал, чтобы с ним поздороваться, но остальные не тронулись с места. У Анджея перехватило горло.
— Вы еще за столом, господа? — словно удивился Валерий. — А я приехал из Пулав. Лошадей оставил во дворе — зачем подъезжать к крыльцу, как епископ! Кстати, я без кучера, надеюсь, кто-нибудь там позаботится о моих лошадях…
— Разумеется, — с подчеркнутой любезностью сказал Тарговский. — Садитесь, пожалуйста.
— Я ни с кем не здороваюсь, чтобы не помешать.
Валерий сел рядом с Тарговской и окинул взглядом собравшихся. Во взгляде этом не было ни удивления, ни тревоги. Скорее Валерий был доволен тем, что все выглядело так, как он ожидал. Вдруг он заметил Анджея.
— О, как поживаешь? — сказал он. — Давно ты здесь? К брату приехал?
Анджей молчал. Но Валерий и не ждал ответа.
— Вы, наверно, голодны? — спросила Тарговская и, получив утвердительный ответ, велела подать обед нежданному гостю.
Все время, пока ставили прибор, рюмки, потом все блюда с самого начала, Валерий не переставал говорить. Он рассказывал, что слышно на фронте, городские сплетни, а попутно — новости об арестах по соседству, о репрессиях в Пулавах, о людях, вывезенных в Люблин. Говорил и о Майданеке{75}.
Анджей смотрел на дядюшку не отрываясь. Лицо Валерия очень изменилось. Когда он смотрел в тарелку, на рюмку, которую держал в руке, было видно, что щеки его отвисли, словно бы обмякли, синева выбритых щек обрела болезненный оттенок. Но стоило ему поднять глаза и осмотреться (раз-другой он пристально уставился на Анджея), как его огромные лучистые зрачки словно освещали все лицо и оно молодело. Он снова был красавцем Валерием.
— Как поживает мама? — обратился он к Анджею.
Антек почувствовал, что будет скверно, если Анджей и на этот раз промолчит и ответил за него:
— Спасибо, очень хорошо. Анджей привез добрые вести.
— Добрые вести? О, это уже очень много в наше тяжелое время, — сказал Валерий, ковыряя в тарелке, — теперь более часты плохие вести.
Он произнес все это обычным тоном. Обыкновенные слова, их можно было услышать на каждом шагу. Но присутствующие содрогнулись. От этих слов повеяло угрозой. Они как бы сковали пирующих морозом. Анджея затрясло от бешенства. Он ненавидел этого человека, а угроза, скрытая в обычной фразе, привела его в такую ярость, что он согнул вилку, которую держал в руке. И тут же почувствовал на себе пристальный и успокаивающий взгляд Антония.
— Теперь такое творится! — продолжал Валерий. — Правда, эти поляки совсем как дети. Немцам, естественно, приходится реагировать на такое поведение. Хорошо, что я говорю по-немецки.
Достаточно поговорить с ними по-немецки, и они к вам уже совсем иначе относятся. Немцы очень хорошо воспитаны.
— Ну, не сказал бы, — сдержанно произнес хозяин дома.
— По крайней мере, те, с которыми я имею дело в Пулавах.
Валерий оглядел собравшихся, словно ожидая возражений, и вдруг как бы невзначай остановил взгляд на Горбатом.
— О, — тихо произнес он как бы самому себе, снова уставился в тарелку и стал пожилым, усталым человеком.
«Сколько ему лет? — подумал Анджей. — Ведь он еще не стар, сорок с чем-нибудь, моложе мамы. Жизнь его укатала».
— Перейдем в гостиную, — светским тоном произнесла Тарговская, — там выпьем кофе. Молодые люди, — обратилась она к Антонию, — может, и вы хотите кофе? Или чаю?
К удивлению Анджея, ответил Скшетуский:
— Весьма охотно. Я попросил бы чаю.
В эту минуту Анджей почувствовал на себе взгляд Валерия. Очень пристальный.
— Какие у вас темные волосы, — сказал Ройский. — И в кого только вы такие чернявые? Ведь родители у вас блондины.
— А мы в дядю, — с издевкой ответил Антек.
— О, я уже седой, — сказал Валерий, проводя рукой по шевелюре.
Действительно, его голову уже заметно припорошила седина.
Анджей заметил, что у Валерия длинные и тонкие пальцы. Руки у него были изящные и красивые.
— Не думал я, что вас здесь встречу, — сказал Валерий, когда все встали из-за стола. Он подошел к племянникам и, казалось, хотел сказать им что-то. Но колебался.
— Нет, в самом деле, — обратился он к Анджею, — как там мать? Ты вот официально так говоришь, будто все хорошо. А моя мама мне сказала, что у вас какие-то осложнения.
— Нашей квартиры на Чацкого больше нет, — сказал Анджей. — Живем теперь в доме Билинских на Брацкой.
— А, знаю, знаю, — рассеянно поддакнул Валерий, нервно протирая глаза. — А от Билинских нет известий? Алек, кажется, был в армии?
— Я ничего не слышал об этом, — сказал Анджей, снова настораживаясь при этих словах Валерия. И добавил не без злорадства: — Мы оба черноволосые, но глаза у нас голубые, а у вас, дядя, черные как уголь! Верно?
Валерий усмехнулся.
— Зато они все видят в розовом свете, — сказал он.
— Этому действительно можно позавидовать, — заметила Тарковская.
В гостиную нужно было идти через холл, а говоря попросту, — через сени. Пока Скшетуский развлекал Тарговскую какими-то банальными замечаниями по поводу чая, а идущие позади Ройский с Тарговским сетовали, что теперь не поохотишься, Кристина потянула Анджея за рукав.
— Идем, — сказала она.
Они проскользнули в маленькую комнатку рядом с сенями. Там было темно, и Анджей едва различал лицо Кристины. Горбатый и Антоний очутились тут же.
— Это ужасно, — сказала Кристина, — он все пронюхал.
— Что он здесь делает? — спросил Анджей.
— Что делает? Шпионит! — Кристина произнесла эти слова слишком громко и закрыла рот ладонью.
— Все высмотрел, — угрюмо заметил Антоний.
— Ну что ж, — задумчиво сказал Горбатый, — сам вынес себе приговор. Ему нельзя уехать отсюда.
— Он без кучера, — заметил Антек.
— Сам себя и припечатал.
С минуту молчали.
— Ну и как будет? — спросил Антек.
— Пожалуй, только я могу это сделать, — неожиданно для самого себя сказал Анджей.
— Почему? — с тревогой спросила Кристина.
— Никто не знает, что я здесь. Валерий исчезнет на пути в Пулавы. А в усадьбе все будут на месте.
Снова воцарилось молчание.
— У тебя есть оружие? — вдруг спросил Антек.
— Откуда же! — Анджей пожал плечами.
— Получишь, — сказал Горбатый и словом этим как бы взял на себя руководство.
— Ну так как же? — снова спросил Анджей.
— Ступай наверх к Антеку, — сказал Горбатый, — там все сразу и получишь: инструкции и оружие. А вы отправляйтесь в гостиную, чтобы он не обратил внимания.
— Он не поедет в Пулавы, — сказала Кристина, — он поедет в Голомб, в гестапо.
Горбатый, словно бы недовольный, сказал Кристине:
— Посмотрим, тут нельзя гадать.
Антек обратился к брату:
— Ступай и жди. Я сейчас к тебе приду. Найдешь мою комнату?
— Найду, — ответил Анджей и молча отправился наверх, в комнату Антека, где утром мыл руки. Не зажигая света, прилег на кровать Антония — был чертовски усталый.
«Надо немного отдохнуть, — сказал он себе. — Ничего нельзя начинать в таком состоянии».
Закурил сигарету и с некоторым удивлением заметил при свете спички, что рука у него дрожит. «Анджей — сказал он себе, — спокойно. Не так уж это страшно».
Он закрыл глаза и попытался задремать. Но водка и кофе делали свое дело. «Шутка ли, — подумал он, — вдруг, ни с того ни с сего, шлепнуть ненавистного дядюшку». Ничего подобного он не ожидал, выезжая из Варшавы с мирной целью — привезти Антека домой. Но наперекор раздумьям в нем образовывалась пустота. Такие двадцать четыре часа даром не проходят.
Анджей открыл глаза. В окно проникал сумеречный свет, было еще не очень темно. Он с удивлением всмотрелся в глубину комнаты. Может, это ему только снится? Чуть поодаль стояла Марыся.
— Почему ты скрылся? — спросила она, помолчав.
Анджей лениво собирался с мыслями.
— Я устал, — сказал он, — с меня довольно этого общества.
— Не хочешь видеть Валерия?
— Что мне Валерий? Мне до него дела нет.
— А почему ты устал? — не унималась актриса. — Участвовал в операции?
— Ну знаешь! Что тебе в голову пришло! — Анджей сделал несколько затяжек. — Надеюсь, ты не подозреваешь меня в таком безумстве?
Он отпирался чисто инстинктивно. Не нравился ему этот визит во мраке. Но он знал, давно знал, с той минуты на вокзале, что это очень красивая женщина. И что она будет ему принадлежать.
— Ты был близок с женщиной? — спросила Марыся и сделала шаг к кровати.
— Я никогда еще не знал женщины, — медленно проговорил Анджей и погасил сигарету в пепельнице.
Марыся засмеялась.
— Ого! Антек говорил о тебе совсем другое.
— Много он знает! Мы не виделись с начала войны.
— Он говорил, что еще перед войной.
— Вы вели такие интимные разговоры? Зачем? Крутишь с Антонием?
— Ох, он так влюблен!
— В кого?
— Ну конечно, в Кристину.
— В Кристину? — удивился Анджей. — Я не знал.
— Ты вообще ничего не знаешь.
— Кое-что знаю. Поди сюда. — Он потянул ее за руку на кровать. — Иди, у нас мало времени.
Лежа рядом с ним, Марыся спросила:
— Почему мало времени? У нас целая ночь впереди!
Анджей насторожился.
«Откуда она знает!» — мелькнуло у него в голове.
— Да, — произнес он вслух, — целая ночь впереди. А когда ты возвращаешься в Варшаву?
— Скоро. Надо ехать. Знаешь, я держу кафе на Кредитовой. Дела идут пока неплохо.
— Я не хожу в кафе, — сказал Анджей.
— А что делаешь?
— Что делаю? Учусь. Конечно же, учусь.
Они поцеловались.
— Ну, а теперь беги, — сказал Анджей, легонько сталкивая ее с кровати, — беги, а то сейчас придет Антек.
— Неужели? А зачем он сюда придет?
— Слишком много хочешь знать. Как бы боком не вышло.
— Не сглазь смотри.
Марыся неохотно встала с кровати. Направилась к дверям. Но вдруг повернула назад.
— Но вы ничего дурного не сделаете Валерию?
Анджей тянул с ответом.
— Кто это «вы»?
Собственный голос показался ему неестественно глухим. Он потянулся за новой сигаретой.
— Почем я знаю? Ну, вы все, — вздохнула Марыся.
— Надеюсь, ты все же ориентируешься, что хоть «все» тут и вместе, но каждый сам по себе. Одно дело Горбатый, другое — Скшетуский, и совсем иное — тот слащавый идиот, который расточал комплименты Кристине.
— Да, — заколебалась девушка, — все разные, но у каждого автомат.
— Глупая, — уже со злостью сказал Анджей. — Кабы у меня был автомат.
— Если бы очень хотел, то получил бы, — многозначительно сказала Марыся.
— Пришлось бы убить какого-нибудь немца.
— Или Валерия.
— А у него есть автомат?
— Должен быть.
— Мне это безразлично.
— Жаль.
— Ты влюблена в Валерия?
— Нет, не влюблена. — Марыся снова дошла до самых дверей, и голос ее раздавался из темноты. — Но хотела бы стать его любовницей.
Анджей свистнул.
— Поздравляю, — сказал он, помолчав.
— Благодарю.
— Необычайно красивый человек, — добавил Анджей.
— Ты на него похож, — сказала Марыся словно бы с упреком.
— Только ростом повыше. И другого сложения. Мы оба на него похожи, только глаза у нас голубые. Это ведь наш дядя.
— У тебя голубые глаза? Не заметила.
— Значит, не слишком внимательно приглядывалась, — Анджей был рад, что разговор пошел о другом, — а ложишься ко мне в постель!
— Не хами, — сказала Марыся. — Ты спустишься вниз?
— А зачем?
— Хотя бы за тем, чтобы еще поболтать со мной.
— Поболтаем в Варшаве.
— Уезжаешь?
— Через несколько часов уеду. Улажу одно дело и уеду.
— Какое дело?
— Мать просила. Хочет, чтобы Антоний домой вернулся. Надо с ним потолковать. Поэтому и выставляю тебя. Иди.
— Но ты спустишься?
— Тотчас же спущусь. Только поговорю с Антонием.
— Тогда до свиданья.
— До свиданья. Поклонись твоему возлюбленному.
— Свинья! — Марыся сказала это уже за дверью, и слышно было, как она сбегала по лестнице.
— Черт! — выругался Анджей. Его очень обескуражил этот неожиданный визит. — Тю-тю! Ненужное осложнение! А такая красивая женщина.
Он задремал. Разбудило его появление Антония.
— Бери. — Антоний сунул ему автомат. — Умеешь с этим обращаться?
— С луны, что ли, свалился? Третий год идет война.
— Ну все. Поедешь верхом с Владеком. Сам Владек согласился принять участие.
— Что это значит — «сам Владек»?
— Владек — командир Горбатого.
— Рассказывай.
— Сейчас не время для шуток. Надеюсь, понимаешь.
— Так. Ну, а вообще кто они?
— Гвардия Людова{76}.
— Понятия не имел. А ты?
— А я в АК{77}. Скшетуский ничего об этом не знает.
— Я так и думал. А что, дойдет у вас до соглашения?
— Когда Валерий уедет, поговорим.
— У Владека есть пистолет?
— Есть. Но стрелять будешь ты.
— Где?
— Он тебе скажет. На восьмом километре поворот в Голомб. Распятие и пара деревьев. Там подождете.
— Ночь темная?
— Не очень. Но будет темнее. Он вас не заметит. Под теми деревьями темно.
— У Валерия есть автомат.
— Кто тебе сказал?
— Марыся.
— Ого!
— Это осложняет дело. Очень. Она будет знать, кто это сделал.
— Черт возьми!
— Но иначе нельзя.
Анджей соскочил с кровати. Он снова почувствовал себя бодрым.
— К сожалению, я вынужден взять с собой рюкзак. Оставить его здесь не могу.
— Ну так бери, не помешает.
— Да нет, мешать-то будет…
Анджей надевал рюкзак.
— Так ты твердо решил не ехать в Варшаву? — спросил он брата. — Мать очень хочет.
— А я не хочу. Скажи матери…
— Ничего я не скажу.
— Как хочешь.
— Да! А скажи-ка, как здесь очутилась Анеля? Я был удивлен, но притворился, будто незнаком с ней.
— Правильно сделал. Тарговская не знает, что это наша родственница. И Владек не знает.
— А как она сюда попала?
— Увязалась, приехала следом за мной. Устроилась тут. Пусть себе…
— А ты с той… с Кристиной?
— Это тоже Марыся тебе сказала?
— Тоже.
— Ну что ж. Можно и так сказать.
— Очень красивая девушка… Ну так что? Пошли?
— Идем.
Прежним путем вышли на боковое крыльцо. После ярких огней в доме темнота на дворе показалась непроглядной. Но вскоре глаза привыкли.
— Иди сюда, — сказал Антек.
У ворот стояли две лошади. Владек держал обеих за уздечки. Позванивали удила.
— Только бы не наделать слишком много шуму, — сказал Антоний.
— У повозки ободья железные, греметь будет, — отозвался Владек.
Анджей впервые услышал его голос. Сочный, мужской голос, с отличной, прямо актерской дикцией. Анджей не испытывал страха, но все же этот голос придал ему бодрости.
— Стрелять не спешиваясь? — спросил он.
— Да, лучше так, — ответил Владек, — лошадь привычная, не испугается. И можно сразу удирать.
— А куда удирать?
— В сторону Пулав. То есть к железнодорожной станции, не в город. А потом я возьму лошадь, а вы пойдете на вокзал. И в Варшаву. Поезда сейчас ходят нерегулярно, но чего-нибудь дождетесь.
— Только вам придется проехать мимо дома.
— Два километра — это пустяки. Никто нас не заметит.
Антек вдруг обнял Анджея и поцеловал его в щеку. Обнял очень крепко.
— Ну, Анджеек… — прошептал Антоний.
Они вскочили на коней и поехали. Анджей чувствовал себя в седле довольно неловко, он был в брюках навыпуск, за спиной рюкзак, но лошадь шла хорошо, ровно. Он успокаивался.
Как только выехали в чистое поле, Анджея охватил осенний запах полей, он плыл над равниной, растворяя в себе запах конского пота и кожи, седла и узды. Спокойное дыхание равнины, отдавшей обильный урожай картофеля. Был тут и свежий дух пашни, и легкий дымок сжигаемой картофельной ботвы, и тот удивительный аромат, какой бывает в амбарах, когда туда свозят еще не совсем просохшее зерно — жито и пшеницу; эта смесь запахов свидетельствовала о том, что поля еще не замерли и на них еще кипит работа — вопреки войне и дурным событиям, казалось бы, сковывавшим всякое движение. Когда проехали еще километр или два и дорога стала спускаться в долину, бывшее русло реки, ветер донес, ко всем прочим полевым ароматам, еще запах свежего сена. Наверняка тут повсюду уже косили отаву. В этом ночном приветствии, которое посылала обонянию Анджея натрудившаяся и отходящая ко сну равнина, было что-то от колдовского покоя и даже от спокойной любви; она словно бы приглашала Анджея склонить голову на солому, на картофельные плети, на свекольную ботву, прижаться к земле, как к женскому телу.
Вечер стоял теплый — то было то мягкое октябрьское тепло, какое на всем свете знает только равнина, и как бы усугублением этого тепла был глубокий, красивый голос Владека: вовсе не обескураженный ни этой ночью, ни тайной, ни переживаниями, связанными с их драматическим заданием, он сказал очень громко и отчетливо:
— Через минуту будем у распятия. Придется подождать.
Все произошло очень просто. Ждали, разумеется, долго, время тянулось бесконечно, прежде чем они услышали тарахтение брички. Владек доверительно наклонился к Анджею и сказал на этот раз тихонько:
— Погоди, пусть проедет мимо.
Анджей возмутился.
— В спину я не стреляю, — сказал он слишком громко.
Однако пришлось стрелять в спину. Какое-то свечение было той ночью — то ли луна пробивалась из-за туч, то ли еще что-то. В сумеречном свете было не только слышно, но и видно приближающуюся бричку. Но Валерек свернул в том месте, где было распятие и деревья. Свернул вправо. Анджей увидел его спину, довольно быстро удаляющуюся. Он пришпорил коня, проскакал несколько метров и выпустил пулеметную очередь. Выстрелы прозвучали довольно тихо. У Анджея было такое чувство, будто он рубанул по спине сидящего человека в светлом пальто. Валерий был одет легко, ведь погода стояла теплая.
Лошадь Анджея забила копытами, но не двинулась с места, зато упряжка в бричке понесла. Анджей почувствовал, как Владек на своем жеребце галопом промчался мимо. Донеслось тарахтенье удаляющейся брички. Потом смолкло. Анджей изо всех сил погонял свою лошадь, но она, закусив удила, стояла как вкопанная.
— Хорошая лошадка, хорошая, — сказал Анджей и похлопал ее по шее.
Вдали на дороге он увидел огонек. Это Владек светил себе фонариком. Анджей подхлестнул лошадь и нагнал его. Владек освещал что-то на дороге.
Анджей спрыгнул на землю и, ведя лошадь на поводу, подошел к Владеку. Владек освещал лицо лежащего на шоссе Валерека. Тот был мертв.
— Выпал из брички, черт побери, — сказал Владек. — Повернул в Голомб, в гестапо. Донести хотел!
Анджею показалось странным, что Владек только сейчас отмечает этот факт. Он смотрел на мертвое лицо Валерия так же, как столько раз смотрел на живое, — с ненавистью. Большие черные глаза Ройского были открыты, но остекленели и ничего не выражали.
— Надо спихнуть его в ров, — сказал Владек.
— Не тронь! — крикнул Анджей. — Пусть лежит.
— Так он скорее попадется на глаза.
— Все равно, ведь лошадей поймают. Примчатся сюда. Лучше не трогать.
— Верно. Ну тогда поехали назад.
Они сели на лошадей и направились к дому. Ехали не спеша и молча. Вдруг Владек оглянулся.
— Давай прямо в поле! — крикнул он Анджею и перемахнул через канаву. Анджей — за ним. Оба понеслись по картофельному полю. На дороге из Голомба появились огни. Три машины на полной скорости мчались в сторону дома Тарговских.
Ребята остановились в лесочке, за картофельным полем. Кони их стояли рядом, стремя к стремени.
— К нам поехали! — сказал Владек.
— Что ты болтаешь? — только сейчас сообразил Анджей. — Поехали в усадьбу?
— В усадьбу.
— Тогда я должен быть там.
— Зачем?
— Там мой брат.
— Рехнулся? Чем ты поможешь?
— Я должен!
Анджей пришпорил коня и помчался по полю вдоль дороги. Владек погнался за ним. Нагнал его уже совсем недалеко от усадьбы. Схватил лошадь Анджея за уздечку и остановил. Анджей пытался вырваться, но свалился с седла на землю. Владек тоже спешился, обхватил его туловище. Анджей вырывался.
— Никуда ты не пойдешь, — бормотал Владек сквозь зубы, — никуда не пойдешь. Давай автомат.
Анджей почувствовал, как тело его сжали сильные руки Владека.
Тот стискивал его так, что у Анджея перехватило дыхание. Он едва смог вымолвить:
— Пусти!
Внезапно со стороны усадьбы донеслись глухие выстрелы. Стреляли очередями, слышались крики, и где-то поблизости завыла собака.
Владек отпустил Анджея. Оба стояли, прислушиваясь. Выстрелы стали громче.
— Беги, — сказал Владек, забирая автомат у остолбеневшего Анджея. — Там уже нечего делать. Беги этой дорогой в обход города, прямо на станцию. Есть на билет?
Анджей стиснул зубы.
— Беги, быстро. Я побегу в противоположную сторону.
— А лошади?
— Отпустим. Сами вернутся домой. Мне лошадь теперь не нужна.
— Ну?
— Лети. Пока.
Пожали друг другу руки. Анджей быстро зашагал к вокзалу, который был в Пулавах в нескольких километрах от города. Он еще не совсем понимал, что с ним творится. Однако шагал в исступлении.