На следующий день они выбрались из лесов на Сохачевское шоссе где-то около Папротни. Никаких известий они не слышали, у лесничего не было радио — впрочем, оно вряд ли действовало — так что они не знали, что происходит. Но вид шоссе, беспорядочные толпы пеших солдат и одиночные штатские, а также телеги, время от времени пробиравшиеся по обочине в сторону Сохачева, — сказали им все.

Солдаты, идущие по дороге, не казались особенно усталыми, но штатские — и пешеходы, и те, что ехали на лошадях, — были перепуганы и вид имели очень жалкий. Видно, защита Варшавы дорого им обошлась.

— Посмотри, — сказал Ромек Анджею, сидящему рядом с ним на передке, — солдаты с поясными ремнями. Почетная капитуляция…

Анджей пожал плечами.

— Невелика разница! — сказал он.

— Разница есть. Немцы хотят создать видимость какой-то честной войны…

— Это нам уже знакомо, — вмешался Спыхала.

— Далеко ли отсюда до Коморова? — спросила Оля, которой хотелось поскорее выбраться из людского потока. Они двигались против течения, и встречные поглядывали на них недружелюбно.

— Осталось несколько километров, — сказал Ромек, — на последнем столбе было указано: до Беневиц девять километров, а наш поворот — у самых Беневиц.

Тут на дорогу с легким шумом вылетел большой грузовик. Люди шарахнулись в сторону, словно машина обдавала их грязью. В грузовике были немецкие солдаты, разгонявшие толпу громкими криками. В кабине рядом с шофером сидел тучный солдат (когда грузовик приблизился, Оля заметила, что у него очень красивое лицо), с длинным кучерским кнутом, видно отнятым у какого-нибудь встречного возницы. Кнут был «цуговой» — всюду доставал его тонкий, белый, режущий конец.

— Ромек, Ромек, сверни вправо! — крикнула Оля.

Но было уже поздно — справа оказалась глубокая канава. Грузовик поравнялся с ними, и немец стегнул Анджея. Тонкий кнут на миг обвился вокруг его головы и лица, и когда Анджей повернулся к матери, она увидела, что щека у него рассечена, точно бритвой, и кровь льется на одежду.

Ромек остановил лошадей. Повозку окружили солдаты. Один из них был, видно, фельдшером, потому что в сумке у него оказались бинт и йод. Он дал все это Оле, и она быстро смазала и перевязала рану Анджея. Кровь скоро остановилась.

Оля в ужасе смотрела на сына, не в силах произнести ни слова. Ромек грубо ругался, но Анджей сидел бледный и притихший.

— Веселенькое начало, — сказал Спыхала.

Анджей обеими руками сжал повязку на лице. Стиснул губы.

— Поезжай, Ромек, — сказал Спыхала. — Надо поскорее убраться с этого проклятого шоссе.

Но дороге не было конца. Утро стояло осеннее, прекрасное, но Оле казалось, что они никогда не доедут до поворота.

Наконец показалась каштановая аллея. До самого въезда в Коморов никто не проронил ни слова, только Ромек вполголоса продолжал ругаться на чем свет стоит.

К ним вышла Ядвига. Видно, такого рода визиты не были для нее редкостью, потому что она не выказала никакого удивления и ни о чем не стала спрашивать. Оля сказала ей, что они едут из Пустых Лонк в Варшаву, но Ядя — может быть, потому, что была не слишком сведуща в географии Польши, — вовсе не удивилась, почему они едут из Подлесья в Варшаву через Сохачев. Такое сплошь да рядом теперь случалось.

Януш был болен. Чем-то вроде гриппа. Лежал он не у себя — его комнату, видимо, приспособили под приют для беженцев, — а в одной из комнатушек наверху. Туда и пошла к нему Оля, пока что одна.

А перед тем им дали поесть; было горячее молоко, яйца; чай и сахар уже иссякли. Ребята были голодны как волки. Ядвига не спросила, почему у Анджея повязка на лице, только сказала:

— Ты что такой бледный? Ешь, ешь. А знаешь, — добавила она, — дядю застрелили здесь, в аллее.

Анджей не очень-то представлял себе, кто такой этот дядя Ядвиги, и потому промолчал. Но когда Оля отправилась к Янушу, Анджей и Ромек вышли в сад. Здесь, неподалеку от высокого дуба, они наткнулись на свежую могилу. В ней торчал необструганный крест.

— Кого же это здесь похоронили, черт возьми? — спросил Ромек.

— А кто его знает! — Анджей был взбешен. Щека горела, и он чувствовал, что распухает.

Возле могилы хлопотал черноволосый паренек. Ни Анджей, ни тем более Ромек, который прежде никогда не бывал в Коморове, не знали его. Ромек спросил:

— Кто здесь похоронен?

Паренек — он был черный, как цыган, даже лицо с лиловатым оттенком, — посмотрел на него и недоверчиво процедил:

— А вы откуда?

Ромек рассердился:

— Не видите? Мы же из усадьбы пришли.

— Подумаешь, усадьба, — презрительно сказал парень.

— Конечно, не дворец. А как же ее назвать?

— Скажите попросту — из дома, — сказал парень и стал обравнивать лопатой могильный холмик.

— Немцы кого-то убили? — продолжал, не смущаясь, расспрашивать Ромек.

Тут вмешался Анджей:

— Ядя сказала мне, что здесь ее дядю убили. Это он, наверно? Но кто такой дядя Ядвиги, я понятия не имею.

— Товарищ Ян Вевюрский, — серьезно, басом ответил парень, не переставая ровнять холмик могилы.

Анджей слышал кое-что о Яне Вевюрском.

— Как это случилось? — спросил он.

Черноволосый парень прервал работу и доброжелательно взглянул на Анджея.

— Мы вместе с ним бежали из каталажки, — сказал он, доставая из кармана сигарету.

Ромек дал ему прикурить.

— Вы убежали из тюрьмы? Откуда? — спросил пораженный Анджей.

— А из Вронек.

— И что же? И что? — допытывался Ромек.

— А ничего. Товарищ Вевюрский собрал здесь, на дороге, отступающих солдат. Мы хотели пробиться в Варшаву. Варшава защищалась.

— Ну, это нам известно.

— Да, но вы приехали со стороны Сохачева.

— Откуда ты знаешь? — рассердился Ромек.

— У меня, между прочим, глаза есть, — ответил чернявый.

— Ну и что, и что?

— Ну, ничего у нас не вышло. Товарища Яна убили. А я здесь остался. Малость отсиделся в лесу. Хороши здесь леса. — Добавил он как бы между прочим, — однако ночи уже дьявольски холодные. Вот я и вернулся сюда. Пани Ядя — воспитанница товарища Янека и его племянница.

Анджей вспомнил.

— Да, когда-то Януш или мама говорили мне. Они ее воспитывали в Париже.

— Ага, в Париже, — подтвердил парень.

— А вас как звать? — спросил Ромек.

Черноволосый пристально взглянул на Ромека. Недоверие снова пробудилось в нем.

— Звать меня Лилек, — медленно произнес он. — Большего вам, надеюсь, не понадобится.

Анджей попытался исправить ситуацию.

— Конечно, не понадобится, — сказал он и протянул руку черноволосому парню. — А меня зовут Анджей Голомбек.

Лилек с интересом взглянул на Анджея.

— Это у вашего отца была кондитерская, та, где панна Ядя работала?

— Не только была, но и есть, — поправил его Анджей.

— Кто его знает… — Лилек запнулся. — Говорят, всю Варшаву покромсали. Ведь ее брали со стороны Праги. Рассказывают такое, что просто верить не хочется.

— Надо съездить и проверить, — сказал Анджей.

— Так-то оно так, — согласился Лилек, однако без особого оживления.

— Вот что я вам скажу, — начал Анджей, — мы оставим здесь маму и Спыхалу — он слишком заметен, — и втроем поедем на разведку в Варшаву.

— Поедем, но как? — спросил Лилек. — Поезда не ходят.

— Лошадьми поедем! — воскликнул Ромек. Для него по-прежнему это было приключение.

— Ладно, — согласился Лилек, — поедем. У меня в Варшаве есть знакомые.

— Ну а у меня там дом, — сказал Анджей. — Но лучше будет, пожалуй, если мы доедем до Воли. На Воле надо будет оставить где-нибудь лошадей — и пешком в Варшаву.

— Ладно, — повторил Лилек, — на Воле у меня есть потайное местечко, если уцелело, мы могли бы там лошадей оставить. — И добавил: — Пошли к пану Фибиху, попросим фуража на дорогу.

Ромек немного охладил их пыл:

— Сразу ведь не поедем.

Анджей был благоразумен.

— Сразу нет. Но ехать надо поскорее. Чем скорее, тем лучше, пока немцы в Варшаве еще не освоились.

— Говорят, Гитлер собирается в Варшаву, — сказал Лилек.

— Значит, тем более надо спешить.

Анджей направился к дому.

— Пойду скажу маме, как она к этому отнесется.

А Оля тем временем сидела у Януша.

Януш был не столько болен, сколько угнетен катастрофой, которую, впрочем, предвидел. У него просто не было сил встать и заняться каким-нибудь делом.

Оля возмущалась.

— Право же, Януш, какая польза от того, что ты вот так лежишь и думаешь. Только растравляешь свою рану.

— Как это страшно, — сказал Януш.

Он не мог понять, каким образом Оля потеряла связь с мужем и почему это нельзя было предотвратить.

— Ведь мальчики…

— Мальчиков с нами не было, — ответила Оля. — Они в войске были — с Антеком я виделась, по пути сюда, у бабки, а Анджей здесь, со мной…

— Но как же Франек? Как это могло произойти? И ты так спокойна, Оля, милая.

— Это только кажется. Но что я могу? Неужели и тебе не ясно, что этому не поможешь. Ничего не работает, ни почта, ни печать. Одним словом, война. Это ты понимаешь?

Она стыдилась своего раздражения.

— Ты ведь ничего не пережил. Сидишь себе здесь, как у Христа за пазухой, и не знаешь, что творится на дорогах. Страшные дела… Впрочем, тебе ведь уже рассказывали люди.

Януш рассмеялся.

— Как у Христа за пазухой! Хорошенькая пазуха. Знаешь, кто умер, застреленный, у меня в комнате, внизу? Янек Вевюрский.

— Янек? — спросила Оля. — Но ведь он сидел?

— Сидел! Кто теперь сидит? Он сражался с немцами на Сохачевском шоссе. Ну и угодило в него. Принесли его сюда. Подумай, какое совпадение: принесли умирать именно сюда, где живет его воспитанница.

— Ах, в самом деле. — Оля напускала на себя равнодушие всякий раз, когда речь заходила о Ядвиге. — Ведь эта твоя Жермена — его воспитанница.

— И близкая родственница его жены.

— Да, да, я все это знаю.

Казалось, Олю больше волновало присутствие Ядвиги в доме Януша, чем смерть Яна Вевюрского.

— Поразительно, — сказала она, — как легко человек свыкается со смертью.

Януш удивленно взглянул на нее.

— Свыкается со смертью? Что ты городишь, Оля? Ведь именно это и ужасно. Эти смерти, которые напирают со всех сторон и становятся столь же обыденным явлением, как хлеб с маслом. Надеюсь, ты понимаешь, что мы, живые, обязаны помнить всех умерших. Я, например, обязан помнить все, что говорил мне Янек… Я столько беседовал с ним, и всякий раз он говорил мне такие слова, которые необходимо помнить. Да и не только он…

— Дорогой мой, — сказала Оля, — если мы так уйдем в то, что следует запомнить, у нас в голове не останется места для собственных мыслей.

— А у тебя сейчас есть какие-то собственные мысли? — приподнявшись на кровати, спросил Януш. — Это невероятно. У меня, например, нет ни одной мысли, я так ошеломлен, что просто не в состоянии думать. И в особенности о нашей давней жизни. Ведь мы всегда думали и рассуждали так, словно эта война не наступит. И оказалось — вот что главное, — что все наши довоенные умствования ровно ничего не стоят. Не имеют никакого применения. Все надо переосмыслить заново.

Оля возразила:

— Мне вовсе так не кажется. У нас должны быть собственные, и при этом самые обыденные мысли. Ведь невозможно существовать в состоянии какой-то постоянной патетики. Сама война уже достаточно патетична, а мы еще должны подстегивать себя какими-то высокими размышлениями. Думать надо о каждом дне: о том, что будет на обед, как устроить, чтобы у каждого было свое, как справиться со всеми нашими самыми повседневными заботами…

Януш смотрел на Олю с удивлением.

— А может, и вправду так, — сказал он.

Ему не хотелось сейчас спорить с Олей. Он видел, что с ней творится что-то необычайное, вовсе не связанное со страшными обстоятельствами войны и поражения. Она была поглощена какими-то сложными личными проблемами и жаждала как можно скорее приступить к их разрешению. Она не хотела обременять себя тяжестью общего несчастья. Януш ясно почувствовал это из ее слов.

— Ну а как твои мальчики? — спросил он, чтобы переменить тему.

— Анджей держится молодцом, — ответила Оля, — хотя сегодня на шоссе получил кнутом по лицу.

— Кнутом по лицу? — спросил удивленно Януш. — От кого?

Оля усмехнулась.

— Януш, — сказала она, — ведь у нас война.

— Да, но я полагаю, что немцы не воюют кнутами.

— И кнутами тоже. Немецкий солдат, ехавший на грузовике, ударил Анджея кнутом. То был кнут, рассчитанный на четверку лошадей. Белоснежный. Теперь он уже, наверно, стал красным.

Януш еще больше удивился.

— И ты так спокойно рассказываешь!

— Бедный Анджей, — сказала Оля, — и ему пришлось принять это спокойно. Дай бог, чтобы этим все и ограничилось. Но теперь уж ничто не настроит его благосклонно к нашим победителям… Впрочем, мы видели их в Пустых Лонках. Весьма любезно все прибирали к рукам.

— Ты разговаривала с немцами? — возмущенно спросил Януш.

— А что мне оставалось? Надо было помочь тете Ройской.

— Я постараюсь избежать таких разговоров.

— Я тоже к ним не стремлюсь — можешь быть уверен.

— И что ты сейчас намереваешься делать? — спросил Януш.

— Представь себе, не знаю. Надо искать Франека, но не знаю, как за это взяться. Ведь мы же понятия не имеем, что происходит в Варшаве.

— Варшава уже взята?

— А ты еще не знаешь? Вчера подписана капитуляция. Мне уже здесь пан Фибих сказал.

— Ну вот, а от меня такие вещи скрывают, не хотят беспокоить. Этакая глупая деликатность!

— Так что в Варшаве сперва надо осмотреться. Если разрешишь, я отдохну у тебя дня два.

В эту минуту вошла, предварительно постучавшись, Ядвига.

— Простите, — сказала она, обращаясь к Янушу. — Мальчики хотят еще сегодня, во второй половине дня, выехать в Варшаву.

— Как это: мальчики? А я? — спросила Оля.

— Они говорят, что вы останетесь здесь и подождете, а они поедут. Ведь ничего же не известно, неизвестно даже, уцелела ли ваша квартира. Улицу Чацкого, кажется, бомбили. Может, туда уже и ехать незачем.

Оля возразила:

— Как же они сами туда поедут?

— Поедут, ничего с ними не случится, поедут, — успокаила ее Жермена. — Они снюхались тут с одним парнем, который с дядей пришел. Лилек его зовут. Хотят вместе ехать в Варшаву. Пусть поедут, осмотрятся…

Януш заволновался.

— Лилек? — сказал он. — Право, не знаю, хорошо ли это будет для мальчиков.

Ядвига возмутилась.

— Что вы такое говорите! Парень — золото. Дядю моего как родного отца любил и мальчикам наверняка поможет. Надо им уступить.

Оля еще сопротивлялась.

— А вы, — обратилась Ядвига к Янушу, — должны взять себя в руки и встать. Раз гости приехали, нечего вам в постели лежать.

Януш согласился с ней.

— Ну тогда выйдите, сударыни, — сказал он, — а я сейчас оденусь.

Женщины направились к выходу.

— И перебирайтесь-ка отсюда совсем, — обернулась в дверях Ядвига, — возвращайтесь в свою комнату, здесь мне удобнее гостей поместить. Я хочу в этой комнате поселить пана Спыхалу…

Януш приподнялся на локтях.

— Кого?

— Пана Спыхалу. Он же приехал вместе с пани Голомбековой.

Януш остолбенел.

— Оля, — сказал он, — так ты приехала сюда со Спыхалой?

Но Оля уже не слышала его. Она быстро спустилась вниз, чтобы обсудить с мальчиками их поездку.

Ей удалось уговорить их отложить отъезд на завтра.