Болезнь Александра Даниловича протекала бурно. Почти неделю он не приходил в сознание, метался в жару, бредил, просил:

— Отвезите домой!

В конце недели, утром, открыв глаза, он узнал Дарью Михайловну, хотел что-то сказать, но, болезненно сморщившись, схватился за грудь.

— Алексашенька, что ты хочешь, родной? — сдерживая слёзы, спросила жена.

Но больной не ответил. Кругом, казалось ему. всё было заполнено таким липким, тяжёлым туманом, а бока были так крепко скованы острыми обручами, что вымолвить слова было нельзя. А очень хотелось спросить: кто это так тонко кричит «а-а-а-а!»? Долго, пронзительно!.. От этого крика в ушах, в голове нестерпимо звенит… И когда это кончится?!

Потом он очнулся как-то ночью. На угловом столике дрожало пламя оплывшей свечи, свояченица Варвара Михайловна, маленькая, вся в чёрном, монашеском, сладко всхрапывала, прислонившись щекой к мягкой спинке дивана; голова её свесилась на грудь, и от этого она, горбатенькая от рождения, казалась ещё более жалкой.

И Александр Данилович вспомнил, как несколько лет тому назад так же вот лежал он больной. Варвара Михайловна поила его с ложечки какой-то горькой микстурой, а Пётр Алексеевич, сидя у изголовья кровати, поддерживал его своей широкой ладонью под спину. Обращаясь к своему лейб-медику Блументросту, государь отрывисто говорил:

— Что надо, чтобы поднять его на ноги?.. Блументрост хмурился, прохаживался возле кровати, тёр свои седые виски.

— Всё, что имею, Лаврентий, — поднявшись, подступал к нему государь, — всё отдам!.. Подними за ради Христа!.. — И, как бы отвечая на какую-то свою тяжёлую думу, с великой горечью добавлял: — Вот ведь хиреют нужные люди, а тунеядцы… как борова!

И голос его сорвался.

Он порывисто отвернулся, отошёл в дальний угол, к окну. И такое волнение овладело Александром Даниловичем при взгляде на трясущиеся плечи Петра Алексеевича, что от сердцебиения зарябило в глазах.

Вспомнилось и то…

Когда умер Лефорт, государь говорил — это же памятно всем:

— Были у меня две руки — осталась одна, вороватая, да своя, верная, не изменит…

«А сейчас… — пронеслось в голове у Данилыча. — умираю, и… не приехал! К похитителю казённого интереса… нельзя!»

Сбросил Александр Данилович с груди одеяло, отёр ладонью пылающий лоб и сразу почувствовал, как по всему изнывшему телу пошли острые, колючие иглы.

Передвинул голову на край подушки — там не нагрето, прохладнее. Сладостно слабея от свежести, проникавшей до самой глубины наболевшей груди, стал забываться… Беззвучно шептал:

— Вот поднимусь на ноги и… выложу… ему… всё, как попу на духу… Выложу, выложу…

Сладко вытянулся и в первый раз с начала болезни крепко, спокойно уснул.

После долгого благодатного сна он с каким-то особенно радостным изумлением огляделся вокруг. Всё знакомое, сотни раз виденное — стены спальни, ковры и портьеры, столик, кресла, диван… всё, казалось, говорило о том, что он, непременно, непременно поправится.

Так оно и случилось. В этот же день он, полусидя в постели, что-то ел жидкое и тихо, правда, призывая на помощь все свои слабые силы, разговаривал со своими, ощущая непоколебимую уверенность в выздоровлении и в том, что он нужен — крепко нужен, и не только семье.

А через неделю Александр Данилович, уже сидя, одетый, принял Василия Долгорукого, ястребом следившего за ходом болезни.

— Хорошая погодка стоит… — сладко ворковал Василий Владимирович.

— Да, отменнейшая погода.

— Плохо ещё чувствуешь себя. Александр Данилович? — с картинной любезностью спрашивал Долгорукий.

— Нет, хорошо.

— Да? — повернулся на каблуках Василий Владимирович. — Тебе лучше теперь?

— Я теперь совершенно здоров. Долгорукий улыбнулся и кашлянул.

— Это неплохо.

У Александра Даниловича мутилось в голове от обиды и ярости. «Могло быть и хуже, — проносилось в мозгу. — Для прохвоста этот ещё не так плох. Такие ведь могут и к тяжко больному с допросом пожаловать… Эх, родовитые фарисеи!» Но он сдержался и только сказал;

— Доложи государю.

Железная натура Данилыча обманула врачей. Он поправился. И первое, что сделал, встав на ноги, — поехал с повинной к Петру.

— …Выздоровел Александр Данилович, ходит! — со скромной и даже какой-то смущённой улыбкой доложил Долгорукий царю. И виновато — это у него хорошо получилось — добавил: — Как быть с делом тем, государь?

Пётр запер дверь кабинета.

— Читай! — приказал.

— И начал князь читать, — не спеша, с удовольствием рассказывал после Чернобылин со слов Долгорукого. — Однако в продолжение сего чтения стал кто-то стучать в дверь. Государь думал, что то супруга его, и крайне прогневался, но, распахнув дверь, увидел, что это был князь Меншиков.

Впустил его государь. А тот, как только вошёл — сразу пал на колени и со слезами начал просить помилования, изъясняясь, что-де злодеи его, Александра Даниловича, все силы прилагают погубить его. Тогда на сие, прежде ещё, нежели что-либо произнёс государь, Василий Владимирович говорит: «Александр Данилович! Дело твоё рассматривал и судил я с членами комиссии, а не злодеи твои; самое дело без приговора нашего обличает тебя в похищении казённого интереса, а посему жалоба твоя крайне несправедлива».

Чернобылин сделал жалкое лицо и заметил весёлой скороговоркой:

— Ишь ведь куда начал было Александр Данилович гнуть, куда заворачивать! — Поднял брови. — Мы, по его выходит, злодеи!

И, огладив бородку, снова перешёл на размеренный тон.

— Та-ак!.. А Александр Данилович продолжает стоять на коленях. Стало быть, знает, чем взять, чем пронять государя. Ну, и… тронулся государь слезами человека, коего он привык любить-жаловать с детства. Обратился государь к Василию Владимировичу и строго так говорит: «Отнеси-ка это дело к себе, я выслушаю оное в другое время».

Что государь делал, оставшись с одним Александром Даниловичем, — вздыхал Чернобылин, морщась и мелко тряся головой, — сие не ведомо никому!.. По прошествии, однако, некоего времени Василий Владимирович паки докладывает о сём самом деле. Тогда государь назначил день и обещал для выслушания оного дела быть сам к нему, Василию Владимировичу, в дом.

Настал и сей день. Приехал государь, дело выслушал — ни слова не вымолвил, начал ходить взад-вперёд. Василий Владимирович, подождавши, к нему: резолюции просить. И государь тогда так изволил сказать, — Чернобылин откинулся на спинку кресла, уставился радостно блестящими глазками на слушателей и, уперев руки в бока, лихо расставив локти, произнёс отчётливо и раздельно: — «Не тебе, князь, судить меня с Данилычем!» Вот что сказал государь!..

Пётр решил судить Меншикова особым судом. В состав суда он включил всю комиссию Долгорукого и двух капитанов, одного из Преображенского полка, — другого — из Семёновского.

Александра Даниловича решено было допросить в суде лично.

На это заседание прибыл сам Пётр.

Заготовив заранее «повинную», Меншиков как явился, так сразу подал бумагу Петру; встал в струну перед ним, склонил голову, руки по швам.

Прочитал Пётр повинную, хмыкнул, покачал головой:

— Эх, брат, и того ты не умел написать! — Взял перо и тут же начал править бумагу по-своему.

— Та-ак, — крякнул семёновец-капитан. Резко встал с места. — Пойдём-ка — обратился к своему товарищу преображенцу, чинно и прямо сидевшему с другого края стола, — нам здесь нечего делать!

— Куда это? — остановил его Пётр.

— Домой! — ответил капитан. — Чего же нам, государь, делать здесь, когда ты сам научаешь преступника, как ему отвечать?

— Сядь на своё место! — приказал Пётр. — Говори, что ты думаешь!

— Когда мы, государь, по твоей воле здесь судьи — начал капитан, — то, во-первых, бумагу его, — указал на Меншикова, — должно прочитать всем нам вслух, князю же. как виноватому, встать у дверей, а по прочтении выслать его, князя, вон. Я, как младший член суда, должен буду первым его оговаривать — сказать, чего он достоин, потом каждый скажет своё мнение по очереди. Так указ говорит…

— Слышь, Данилыч, как должно поступать? — обратился Пётр к Меншикову. — А ну, стань у дверей!

Повинная Меншикова была зачитана вслух, после чего он был удалён из зала суда.

Выступил «с оговорами» капитан.

— Сей первый в государстве вельможа, так взысканный милостью вашего величества, долженствовал бы всем нам служить образцом в верном хранении законом и в беспорочной службе тебе и отечеству, — обращаясь к Петру, резко говорил капитан со смелостью и прямотой убеждённого в своей правоте человека, — но как он. к великому соблазну твоих подданных, явился сам участником в похищении казённого интереса, то по мере своего возвышения примерного и наказания достоин, в страх всем другим.

Мнения остальных членов суда были столь же решительны и строги.

После всех «оговаривал» Меншикова сам Пётр.

— Где дело идёт о жизни или чести человека, — говорил он, — правосудие требует взвесить на весах беспристрастия как преступления его, так и заслуги, оказанные отечеству, и буде заслуги его перевесят преступления, милость должна хвалиться на суде. — Кратко перечислив заслуги Александра Даниловича, Пётр не упустил сказать и о том, что Меншиков в своё время спас ему жизнь. — Итак, — заключил Пётр, — по мнению моему, довольно будет, сделав ему в присутствии за преступления его строгий выговор, наказать его денежным штрафом, соразмерным хищению, а он мне и впредь будет нужен и, может быть, ещё сугубо заслужит оное.

Была произведена выпись подрядов, которые Меншиков «производил под разными именами»; на этой бумаге Пётр наложил резолюцию:

«За первый подряд ничего не брать, понеже своим именем, а не подставкою учинён и прибыль зело умеренна; с подрядов, кои своим же именем подряжал, но зело с лишком, взять всю прибыль, а кои под чужими именами, с тех взять всю прибыль да штрафу по полтине с рубля».

«К вящшему же Меншикова наказанию», соучастника его вице-губернатора Корсакова, «вспомоществовавшего в оных недозволенных подрядах или паче присоветовавшего ему оные», решено было публично высечь кнутом.

— …Так вот, Пётр Павлович, нашего брата и учат, — обращался Меншиков к своему всегдашнему советчику Шафирову. — Что же мне теперь делать? Опять в ноги государю валиться?

— В ноги, в ноги! — потряхивал буклями парика вице-канцлер. — «Припадаю к стопам вашего величества», «Слёзно прошу»… и всё там такое… Ну, огреет дубинкой раза два. Да тебя же не учить, Александр Данилович, как это…

Не договорил, шариком откатился к стене, мгновенно юркнул за спинку высокого кресла, так как Меншиков сразу бросился к пепельнице — запустить.

— Ах, проходимец!

— Чего?

— Семеро на одном колесе проехали!

— И все доехали, — подхватил вице-канцлер, поблескивая из-за кресла коричневым глазом. — Не сердитуй, светлейший! Не всякий виноватый удостаивается царской дубинки. Ей-ей, то есть знак великой близости к государю. Я б, разрази меня гром, испытав такое внушение, вспоминал бы о нём как о милости. Даже и тогда, когда считал бы себя наказанным незаслуженно, — тараторил проворный толстяк. — Ей-ей, Александр Данилович, говорю от души!

— Не балагурь, выходи, — спокойно вымолвил Меншиков. — Государь изволит наказывать меня как сына милостивый отец. Я этого не стыжусь.

Только и разговоров в это время в Питере было, что о деле Меншикова. Но велись такие разговоры келейно. Люди из лагеря Меншикова даже в разговорах открыто стоять за него не могли, потому что самим государем был он признан виновным в похищении казённого интереса. А родовитые боялись выдать себя — уж очень обидно и горько было им расставаться с ярко блеснувшей было надеждой избавиться от «всесильного хама», как честили они Александра Даниловича в своём тесном кругу.

— Не знаешь, сколько с Данилыча государь штрафов взять положил? — спрашивал будто невзначай, между прочим, Апраксин у Якова Долгорукого, приглашённого к нему на обед.

— А бес его знает, Фёдор Матвеевич, — уклончиво отвечал Долгорукий, поглаживая свои длиннейшие седые усы. — С него всё как с масла вода! Это ж не мы!.. Вчера он полдня сидел у государя в токарной. О чём говорили — одному богу известно! Как и всегда между ним… Говорят близкие люди, что подал он государю рапорт. Написал, что из своих денег на драгун издержан без малого двадцать тысяч, прибыли дал государству за эти годы с лишком полмиллиона да жалованья как генерал-губернатор вовсе не получал. Оно, глядишь, и…

— Скостит государь, скостит с него штрафы. — шамкал Апраксин, приглаживая свои длинные жидкие волосы. — Как пить дать, половину скостит! А мы разнесчастные!.. — Вытер салфеткой глаза. — Да пей же ты, Яков Фёдорович, за ради Христа! Чтой-то как курица, прости господи!

— Хватит, Фёдор Матвеич! — Долгорукий провёл ребром ладони по горлу. — Во по каких мест! И то боюсь, как бы не расплескать по дороге… Да и тебе, — хмуря брови, — мельком старчески строго глянул на адмирала, — пожалуй, не будет ли? Ишь слеза прошибает!..

— Слеза, слеза! — хныкал генерал-адмирал. — А как не реветь, когда мы не в почёте? Кто ноне в передней-то у царя? Пирожники, жидовины-сидельцы да денщики!..

— Пойдём, пойдём! — тянул его за рукав Долгорукий, указывая на дверь. — Там, поди, без тебя обедать не начинают. Начерно-то начерно, а ишь набрались!

— Подожди, — хрипел Апраксин, — дай поговорить-то с глазу на глаз.

— Зна́то всё, ведомо, — кивал головой Долгорукий. — Идём, Фёдор Матвеич, идём. Небось и сам я из тех же квасов, кому говоришь-то?

Стол у Апраксина накрывался действительно «кто знает на сколько персон». Угощал хозяин по дедовскому обычаю: «Пей — хочешь, не хочешь — и ворота на запор!» Запах кушаний распространялся по всему дому, перемен за обедом было «не счесть». Матросы обносили, а флотские офицеры приглашали гостей выпить за здоровье их адмирала. Кто отказывался — сам хозяин подходил, слёзно просил. Ну, как тут не выпить? И пили…

К концу обеда у Фёдора Матвеевича слёзы ручьём — знак «выпито в меру».

— Фёдорыч!.. Голубь ты мой сизокрылый! — из щеки в щёку целовал он Долгорукого. — Детей нет у меня! Пойми!.. Один я как перст!..

— Бе-едный! Круглая сирота — смеялся Яков Фёдорович, поглаживая хозяина по спине.