Всю неделю по вечерам компания забивала телефоны, вызывая нарекания родителей, бабушек, тетушек и сестер. Деятельно шла организация вечеринки. Башня получил задание — чтобы предков на следующие выходные на даче не наблюдалось. Оно, конечно, так, что в начале декабря и в такую погоду на дачу поедет только идиот, но все же. Дальше — по скольку скидываться? Еще проблема — продукты. Бросили жребий. Оказалось, на закупки отправится Бабс. Бабс начал отмазываться, но ничего не вышло, хотя ему удалось подписать под это дело Повара и Эльзу.

— Мне Эльза нужна как женщина. Она нами будет командовать на оптовке. Я, кроме как за хлебом и картошкой, отродясь по магазинам не ходил.

— Чего, без женского руководства на толкучку сходить не можешь, что ли?

— Ладно, мужики, все ясно. Эльза и Бабс при деньгах — понятия несовместимые. Он же на нее все бабки спустит, вы чего, не знаете, что ли, он в нее врезался по уши.

— Рот закрой!

— Да ладно, Бабс, чего ты, все свои… Теперь понял, Повар, зачем ты там нужен? Будешь следить за этой парочкой. Мы дадим тебе парабеллум. Если Бабс станет покупать ей цветы, конфеты и прочую чушь, действуй по законам военного времени!

* * *

Инна с ногами взгромоздилась на кушетку, курила и смотрела «Ромпер Стомпер». Краем глаза она наблюдала, как Квас, подскакивая и суетясь, носится по квартире. Шли сборы на дачу. На диване была разложена газета, на которую Квас собирал щетки, пасты, полотенца, и отдельно, в красном пакете, лежали иннины прибамбасы.

— Одеяла возьмешь? — не отрываясь от фильма, спросила Инна.

— Да все там есть.

— Интересно, если бы я не смогла, сколько у тебя еще было запасных вариантов, м-м?

— У меня-то? Ноль абсолютный, ты же знаешь! Квас, опустившись на корточки, вдевал в гриндера чистые, хрустящие белые шнурки, которые снял с загадочной реечки.

— А почему шнурки белые? — завела Инна старую песенку. — Вон у тех тоже белые шнурки. Инна ткнула в телевизор.

— Белые шнурки? Это так, для красоты, — деревянным тоном ответил Квас. — Чтобы выделиться. Типа, все ходят с черными, а мы вот — с белыми.

— И ты чего, всегда ходишь в этих шнурках? А те зачем?

— Попробуй походи в них… Их же стирать надо через каждый раз. Вот эти запасные и висят. Где там твои пирожки? Мать их в духовке на дорожку подогреет.

У самой двери Инна остановила его вопросом:

— Ты меня любишь?

— До безумия.

— Тогда поставь чего-нибудь другое. Хватит с меня того, что я на тебя часто любуюсь, чтобы еще и по телевизору на ваших смотреть.

— Ну, посмотри там, на полке, хотя у меня все из этой оперы. Вон, хочешь, «Дейче Вохеншау» поставлю.

— А чего это такое?

— Немецкая мода сороковых годов с Евой Браун… Ладно, шутка. И вообще, Инн, хватит у телевизора сидеть. Пойдем, ты мне нужна как женщина.

Квас взял табуретку, достал из шкафа большое белое полотенце и взял пакет с пирожками.

— Пойдем.

Квас привел Инну в ванную, поставил табуретку, бросил на нее полотенце и пошел на кухню, отдать матери пирожки.

— Мить, погоди. Но ведь это не Наташа.

— Мам, говори тише. Ты очень наблюдательна.

— И куда же вы едете на выходные?

— Мам, я тебе уже говорил — с друзьями на дачу, и…

— Так, интересно… А с Наташей что, все?

— Да нет, все нормально… Будет звонить, скажи — с друзьями куда-то ушел.

— Так ей уже, наверно, лет двадцать пять?

— Почти двадцать шесть, — отрапортовал Квас. — Ее Инна зовут.

— Нагловатая девица эта Инна…

— Мам, хватит, с чего это она нагловатая? И потом, у нахальной свекрови невестка всегда…

— Так ты уже и жениться на ней собрался?

— Конечно, мам, а как же? Хватит. Погулял, и будет. Да нет, нет, успокойся. Не собираюсь.

— А зачем тогда?

— Ну, мам, как тебе сказать… С Наташей иногда скучно — не пьет, не курит, матом не ругается… Если уж буду жениться, то на Наташе. А тут — порок тоже иногда привлекателен.

— Да, не думала я, что у тебя будет такая психология. Мы тебя с отцом…

— Мам, правда, хватит. Вот приеду, мы это с тобой обсудим. У меня время поджимает.

И убежал в ванную к нагловатой Инне.

— Во, видишь, машинку тут у одного кекса стрельнул. Оболванишь меня?

— Да я никогда не…

— Тут ничего сложного нет. Води по башке, пока лысой не станет.

— У тебя красивая мама… Она про меня говорила?

— Ну… — помялся Квас.

— Ну-ка колись, как я ей?

— Инна, разве ты можешь не понравиться? Ничего, вот папаня придет — тоже будет буря эмоций.

Квас сел на табуретку, снял водолазку и накинул на плечи полотенце. Инна включила черную длинную машинку и стала осторожно водить Квасу по голове.

— Не больно?

— Нет. Инн, можно поэнергичней? Времени мало.

— Чего ты? Что они, без нас уедут, что ли?

— Никто не уедет, но договорились же…

Они дошли до метро молча, Квас часто и нецензурно ругался, смотря на часы, а в вагоне виновато поцеловал Инну в затылок и нежно сжал ей пальцы.

Без него они действительно не уехали, но вся бригада была уже в сборе. Когда Квас с Инной прибыли на место, там поднялся укоризненный шум.

— Квас, что это с тобой? — спросил Роммель. — Всегда был пунктуален, как истинный ариец, а тут… вон и Серега уже здесь.

— Нагрузить его! Он дележ продуктов пропустил!

— Давай Квас, бери продукты. Вот твой пакет.

— Здорово, Серег.

— Привет. Бабе тут тоже опоздал, мы думали все, пропала наша жрачка.

— Все на месте?

— Все.

— Мужики, скидываемся на пиво. Две бутылки на нос, на дорожку. Итак…

— Ну, считай… пятнадцать рублей на каждого… Четырнадцать человек…

— Десять… сто сорок… двести десять штук. Я собираю, давайте.

— Мить, я пока не буду…

— Минус две — сто девяносто пять… Все, ровно.

— Все? Пошли, время.

Они нашли свою электричку, погрузились, расположились. Пришла пивная команда с четырьмя внушительными пакетами. Целлофановые пакеты натягивались, как струна, и постанывали, а в них звякали бутылки.

— Ну все, сейчас поедем… Пожрать бы чего-нибудь…

— Бабс же закупился.

— Это на дачу, а сейчас, в дорожке…

— Пиво разбираем, чего сели?

— Чего вы взяли? «Тульское»… Чего, «Клинского» не было?

— Заеблись бы за «Клинским» бегать. «Тульское» тоже ништяк.

Квас, Сергей, Повар и Молодой сели отдельно. Соблазнительным рядком стояли на сиденье запотевшие холодные бутылки с пивом, а Серега, заговорщически улыбаясь, похрустывал колодой карт. Тут же, в перемешку с ними, расселись Инна, Ксюша, молоденькая еще совсем спутница Повара, та длинноволосая нимфа, с которой Молодой пришел на двадцатилетние Бабса и которую звали Наташа, и одна из скингерл, которую тоже звали Наташа. Короче, деваться от Наташ некуда, куда ни плюнь, одни Наташи да Иры.

— Едем скоро? — громко спросил Сергей.

— Все, сейчас уже должны ехать. Пойдем, ребят, в тамбур, курнем?

Они набились в тамбур и выглядывали наружу. Бабс и Молодой делали зверские лица, чтобы граждане не особо заскакивали в их вагон. Голубые струйки дыма смешивались с паром от дыхания. Квас с Молодым подождали, пока тронется поезд, повыкидывали бычки и вернулись в вагон. Их теплая компания уже раскупоривала пиво. Все бутылки картежники решили собрать в общий котел и пускать вкруговую по очереди. Поезд тихо набирал ход.

— Ну что, начнем, что ли? Ваше здоровье, дамы!

— Не выебывайся, сдавай давай… Во что? В буркозла?

— Не, для начала давай в дурачка!

— Давай, Повар, мешай лучше. По шесть карт, да? Девушки будут?

Согласились Ксюша и Наташа Молодая, остальные отказались — им, видать, интереснее заглядывать в карты и слушать комментарии.

— А, ну вот как раз на шестерых!

— Блин, поезд трясется.

— Не торопись. У кого там, у тебя, Квас, пирожки?

— Сиди… Все карты замацаешь… Ты даешь, Серег, только отъехали, уже жрать потянуло.

— Оп-па, вини козыри. Шесть?

— Ну… сдал, как насрал.

— У кого шаха?

— У меня.

— Ну, ходи, потнявые твои носки.

— Сейчас… Под Кваса, да?

Инна с интересом присматривалась к компании. Ее Квас, сделав глоток, держал бутылку между ног и сосредоточенно глядел в карты.

— От так!

— Ну сходил. Прям как еврюга ходит!

— Ну я не знаю, Квас, как еврюги ходят, не общался, это ты у нас по синагогам шляешься…

— Давай, давай, не тормози!

— Давать тебе жена будет. В постели. Принимай давай.

— Ну ты чучело, блин… С самого начала такой вши-вотой накормил! Взял…

— В рот ты у ниггера взял! — отозвалось наперегонки несколько голосов, так и поджидавших этого момента.

— Инн, не обращай внимания! — пояснил Квас, распределяя карты в своем огромном веере. — Без этих дружеских подколок игра неинтересна. Это только начало.

— Сейчас моргалы выдавлю, будешь ей в карты смотреть! — напал на Сергея Молодой, вступившись за свою девушку. Сергея, однако, ничуть это не смутило:

— На хрен пошел! Я ей в карты не смотрю!

— Ребята, вас всех из жопы рожали! — радостно объявил Квас, принимая «на плечо» вторую партию карт.

— Тебя самого из жопы рожали, геронтофил несчастный! — дружелюбно отбрил его Серега, на правах лучшего друга намекая на его связь с девушкой, которая, мягко говоря, слегка постарше. — Играем так — кто проиграет, кричит: «Земля имеет форму чемодана!» и следующий кон проведет без пива! Девушек не касается.

Квас вроде скинул все карты, остался только с двумя, и по его довольной роже можно было понять, что он не проиграет и без пива не останется. Зато Молодой морщил лоб, кидал быстрые взгляды на поле боя и в свои карты. Серега рассказал анекдот о гражданине, грубияне и женоненавистнике, который перед первой брачной ночью окрасил свое орудие в синий цвет, чтобы лишний раз вздуть свою жену. «Спросит она — Вань, а чего ж он у тебя синий! А я ей — хрясь по роже: где ж эт ты, блядина, другие видала?» сочно выговорил Сергей последнюю фразу.

— Ну ты даешь, Серег! Хоть бы девушек постеснялся! Извините его, он не виноват. Его, когда рожали, за башку клещами вытаскивали, поэтому он у нас слегка ебанутый.

— Пошли вы! Это вас всех, когда рожали… Ну и т. д.

Молодой все-таки проиграл, и его громкий рев: «Земля имеет форму чемодана!» потряс вагон. Он орал дважды, потому что первый его вопль забраковали и под смешки и подначивания заставили орать громче.

Вечерело. В вагоне стало появляться больше алконавтов или откровенно шпанистых личностей. Увидев двух девочек, к ним подошли Роммель и Бабс, вежливо поинтересовались, не нужны ли их мамам зятья. Потом сели рядом и стали чего-то вкручивать. Девчонки часто смеялись. Повар долго крутил бумажку, стоя перед картой железнодорожной ветки, а потом объявил, что им выходить в Лакинске, через три остановки.

— О, Лакинск! — оживился Сергей. — Тут пиво классное делают. Я когда экспедитором работал, мы сюда за пивом ездили.

— Попить ничего не осталось? — вплелся в рассказ Сергея нежный голосок второй скингерл, которая требовала, чтобы ее называли Роткэпхен и вообще вела себя так, будто она ветеран движения, выступающий перед сопливыми пионерами и пересказывающий им содержание фильма «Инфильтратор».

— Тут, короче, на пивзаводе бабулька работает, а ее дядя в свое время замочил топором этого Лакина, в честь которого город назван.

— А за что замочил-то?

— А за коллективизацию, что ли…

* * *

— Чего опоздали? — услышали они вопль Башни, даже раньше, чем увидели его самого. — Вон автобус стоит, последний.

В автобусе, который уже и так был набит больше сумками и рюкзаками, чем людьми, зрелище мчащийся группы скинов с подружками энтузиазма не прибавило. У дверей начались жаркие дискуссии.

— Куда, куда лезете? Ребята, ребят, мест нет!

— Ну как нету! Потеснимся немного, автобус-то последний! Девушек и продукты не пихайте! Влезаем!

Влезли. С руганью, с охам и-вздохам и, но влезли. Разговоры и тряска в автобусе сморили Инну. Пахло сыростью, потом мокрой шерстью и мокрым сукном рюкзаков. Она приткнулась к Квасу, который держался за рукав Сергея, тот, в свою очередь, обнимал рюкзак Молодого, вцепившегося в поручень. Рядом беспомощно вертелся толстый Бабс, а какая-то сухонькая старушонка сварливо костерила его на весь автобус, что сопровождалось одобрительными замечаниями соратников Бабса. Автобус как следует тряхануло, Инна ткнулась носом в плечо Кваса, в мокрое шинельное сукно его куртки.

— Поаккуратней там! — загомонили вокруг. — Не дрова везешь!

Квас с трудом протиснул руку, прижал Инну к себе.

— Спи, котенок, — и поцеловал в бровь. — Когда приедем, разбужу…

Инна действительно закрыла глаза и попыталась отключиться. От ее волос пахло как-то душисто-мокро.

Квас переглянулся с Роммелем, вцепившимся в компостер. Роммель так же обнимал и прикрывал от тряски Роткэпхен.

Наконец они вышли. Было нехолодно, особенно после тряски в автобусе, но влажно и противно. Совсем недавно, видимо, здесь прошел снег. В общем, грязь, частый, влажный ветер, налетающий порывами. Они шли тесной кучей по проселочной дороге, под ногами противно чавкала грязь. Было такое впечатление, что вся дорога покрыта расплывшимся, хлюпающим, налезающим на ботинки дерьмом.

Квас одной рукой держал на плече обе лямки рюкзака, а другой придерживал постоянно скользившую, словно на каблуках, Инну. Серега, который только что ругал Башню, обзывая его «Сусанин хренов», теперь обрушился на Кваса за то, что тот еще в электричке допетрил переобуть гриндера на сапоги. Сам он этого не сделал, и теперь на каждый его вычищенный башмак налипло по полтонне грязи.

— Заворачиваем! — закричал впереди Башня и замахал руками. Они срезали путь через какой-то крошечный лесок, приспособленный дачниками под помойку. Дом Башни еще не был виден, а уже послышалась музыка.

— О-о, русским духом запахло! — восхитился Квас.

— «Close Shave», «Give us back our Rose», — определил Молодой, музыкальная энциклопедия бригады. Он постоянно кому-то что-то записывал, переписывал, дописывал, ксерил вставки и доставал тексты.

— Слушай, — то и дело говорил ему какой-нибудь соратник. — А есть у тебя то-то и то-то?

— Достану, — неизменно отвечал Молодой. — Давай кассету, перепишу. Только это галимый альбом, что ты хочешь, у них есть классные альбомы — это такой-то и такой-то.

Он доставал не только аудиозаписи. Именно через него бригада приобщилась к кинематографу Третьего Рейха — «Триумф Воли», «Ханс Вестмар», «Марш для Вождя», «Дейче Вохеншау» и масса других видеоматериалов.[15]

Молодой обладал и кучей сидюков с фотографиями, плакатами, скачанными статьями и прочей занимательной и познавательной информацией. Библиотека Молодого была тоже достаточно известна. Он не сидел на своих богатствах, как собака на сене, и в его просторной, бедноватой квартире, богатой, пожалуй, только отличным компьютером и хорошей библиотекой, часто устривались посиделки с просмотром и прослушиванием всяческих новинок и раритетов.

Кассеты Молодого веером разлетались по рукам, и когда Молодой уже считал кассету давно заигранной, где-нибудь на концерте к нему подваливал незнакомый человек, возвращал кассету и благодарил. Один Бог знает, через сколько рук она прошла.

Сейчас Молодой к тридцатому января потихоньку переводил «Фелькишер Беобахтер», десять номеров, укупленных им на Измайловском Вернисаже. У Молодого был, что называется, талант от Бога на «прикупить по случаю». И не только «прикупить».

Однажды Молодой с соратниками шагал мимо «Детского мира», отчаянно лавируя в толпе. Скины уплетали мороженое и вели треп на отвлеченные темы. Жаркая июльская суббота только-только стала клониться к вечеру. Внезапно Молодой прервался на полуслове, развернулся на сто восемьдесят градусов и ринулся на кого-то в толпе. Соратники молча последовали за ним.

Молодой, как ястреб, налетел на девочку, явно принадлежащую к поколению Пепси, у которой на черной бейсболке был укреплен германский нагрудный знак «Участник штурмовых атак». Девочка отрешилась от суетного мира музыкой плейера и сначала не могла понять, какая сила за шиворот вынесла ее из толпы и переместила к ветрине с огромными куклами. Потом она развернулась и увидела перед собой скина со злым и одновременно веселым тонким лицом и прозрачными светлыми глазами. Он шевелил губами, что-то эмоционально ей говоря… Девочка выключила плейер и из мира грез ее вырвал резкий голос Молодого:

— …так что айн-цвай — снимай значок с шапки!

Тут солнце загородили более рослые соратники Молодого. Девочка что-то возразила.

— Рот закрой, паскуда, — заявил Молодой. — Люди этот знак в бою заслужили, а ты для понта нацепила. Вы, ублюдки, модная молодежь, введите свой знак «Десять раз получил пизды от скинов», заслужи его и таскай на здоровье. Снимай, давай, пока я не разозлился!

Пришлось снять. Потом скины вежливо с ней раскланялись и пошли своей дорогой.

— Во, блин, глаз-алмаз! — восторгался потом Бабс. — В такой толпе углядел! Покажи, родной?

— Родной. Видишь, номер выбит. Ну и по металлу и отливке видно. Хорошая штука…

Следующий эпизод принес Молодому популярность в более широких кругах. Молодой встречался у одной станции метрополитена с неким кексом, чтобы передать ему внушительную папку с распечатками из Интернета и несколько кассет. Они встретились, и тут на горизонте появляется негр под ручку с девушкой. Скины проводили их до дверей в метро, и тут Молодой наступил негру на ногу и затеял с ним драку. Пока Молодой сражался с негром, рядом заламывала руки его спутница, а спутник Молодого, помня пример Буса, сам не лез, а давал единоборщику ценнейшие советы, типа с какой руки и куда бить. Молодой, не отвлекаясь от негра, умудрился со словами «Надо выбирать, сука, с кем гулять!» еще и пнуть ногой в корпус спутницу негра. Когда нарисовались менты и сказали «брейк!», Молодой с апломбом заявил им, что он-де «сражался с черным расистом». Негр с покосившейся спутницей исчезли в метро. Следующий час Молодой просидел в обезьяннике, доказывая ментам, что ему вовсе и не нужно в метро, а нужно на троллейбус. Видимо, менты ждали, пока негр с девушкой удалится на безопасное расстояние.

Второй скин, честно ждавший, пока Молодой выйдет из заключения, потом развернул бурную деятельность по увековечиванию этой великой битвы. Сначала негр превратился в двух горилл из «Night Soldiers»,[16] потом скромная метрополитеновская милиция превратилась в озверевший ОМОН. Количество свидетелей этой, в общем-то нелепой стычки стало расти. Спустя пару месяцев Молодой слышал от кого-то парня на концерте, будто тот видел у того метро, как один трехметровый скин сражался с целым племенем, вооруженным бумерангами, палицами с осколками обсидиана и трубками для метания стрел, отравленных ядом болотной гадюки.

Вообще Молодого в бригаде любили…

Дом Башни представлял собой большую, но ветхую дощатую дачу.

— Баньку мы тоже протопили, — указал рукой в сторону Башня. — Так что если кому-то с кем-то надо будет уединиться, то пожалуйста.

Они поднялись на веранду. Там всю бригаду встретила Ира, девочка Башни, в теплом синем свитере.

— А где Аякс? — спросил Роммель, скидывая с плеч рюкзак.

— В бане сидит, журнал читает. У нас все как у людей — женщина вертится, как белка в колесе, а воин лежит жопой кверху, прессу изучает. Эти два воина полчаса тут спорили, кому за вами ехать.

— Вон он, трясется, полюбуйтесь на него! Услыхав шум, к ним из баньки спешил уже Аякс в большущих резиновых сапогах.

— Давай, рюкзаки принимай. Разлегся жопой кверху! Здорово!

— Здорово! С прибытием.

На веранде шумели — хлопались, отряхивались, раздевались. По одному проходили в дом.

— Классно у тебя тут, Башня!

В доме правда было уютно — стояла разнокалиберная мебель, пахло цветами и травой уже ушедшего лета, мокрым деревом, стружками. Особый аромат добавляли гирлянды сушеных грибов и всяких трав.

— Мы вам тут ужин приготовили… — начал Башня.

— Мы! — иронично перебила его Ира. — Мы, главное! Молодец! Я тебя банки просила полчаса открыть.

— Давайте, мужики, жрите быстрей, работы еще до хрена. Мы пол картонкам застелили, вон куча сапог, ходите в них пока.

Поднялся шум, который обычно бывает, когда много народу проходят первую стадию обживания на новом месте. Только увидев небольшой стол с дырявой клеенкой в игривых розочках, увидев картошку, от которой валил пар, кастрюлю с вареными сосиками, увидев маринованные помидоры и домашние огурчики, свекольный хрен и кетчуп, все поняли, как проголодались. На улицу лезть никому не хотелось, руки ополоснули в кухне.

— Ладно, — проворчал Башня, — но воды потом сами наносите. Ее совсем мало было.

— Наносим, не вопрос… Ну че, садимся? С шумом расселись.

— Тарелки, вилки сами берите, я не знала сколько вас будет…

— Садись, Ирка. Разберутся, не маленькие. Давай, соратники, налетай. Огурцы, помидоры — все домашнее…

— Сметана есть?

— Вон в банке.

— Хлеб, сметана, все местное.

— Ложка в сметане стоит? А то ты, сволочь, может, ее водой разбавил?

— Не замерзли, ребят?

— Погода, конечно, отвратная, но не холодно. Серега галантно наклонился к Инне:

— По правилам этикета я буду ухаживать за дамой, сидящей справа от меня.

Инна требовательно ткнула пальчиком в кетчуп, когда Кваса толкнули локтем. Серега это затеял, желая Кваса подколоть, и им решили подыграть. Сам же Квас этого не заметил — он предался чревоугодию и отвоевывал у Молодого банку с помидорами.

— Эй, Квас! Поставь помидоры на место. Вон у тебя уже рога прорезались!

— А? Что? Какие рога?

— Ты лопай, Квас, помидоры, лопай, лопай! Вон еще и сосисочку возьми! А у тебя девушку сейчас вместе с тарелкой уведут!

— Кто? Изничтожу!

— Серега вон сбоку пристроился! Этикет, типа, то се…

— Серега! Сейчас на двор жрать пойдешь! Твою мать с твоим этикетом!

— Мать мою не трожь, недоносок!

— Сам недоносок! Ты лучше это, вон напротив тебя такая девочка сидит. — Квас через Инну что-то быстро зашептал Сергею. Серега засмеялся.

— Квас, блин! Ебнутое создание! Чего ты там ему шепчешь? — возмутился Башня. Напротив Сергея сидела как раз его Ирочка и скромно ковырялась вилкой в картошке.

— Он говорит: не тормози, передай ей сметану, а там и познакомитесь!

— Ты, чувырло! Ты сейчас сам жрать на двор пойдешь, понял?!

— Не на двор, а в баньку! — Инна бросилась на защиту. — Правда, Мить?

— Обломись-кась! Там уже Повар с Ксюшей ужинают! — причем слово «ужинают» было сказано как бы в кавычках.

— Не треплись, Бабе, гумплен несчастный! Вот я сижу здесь! А сам-то — смотри, уже кончил на штаны!

— Это сметана, идиот!

— Да ла-а-адно, смета-а-ана! Это у всех такая сметана, когда…

— По-о-овар!

— А, ладно… Прошу прощения!

Молодой навалил себе сметаны в картошку и размял все это дело вилкой.

— Вкусная жрачка! — грубо сказал он. — Ира, где ты так научилась готовить ж-жрать?

Ира удивленно поглядела на Башню.

— Не обращай внимания. Это он фильм один цитирует. На самом деле, очень вкусно, Иришка!

— Дерьмо собачье, а не еда! — возопил Квас, делая вид, будто хочет метнуть тарелку в стену.

— А! — вспомнила Инна. — Этот момент я видела.

— Что? — Сергей дотронулся ей до локтя. — И часто Квас так тарелками кидается?

— Нет, не то… фильм я сегодня смотрела, когда мы собирались.

— Это и есть «Ромпер Стомпер», — пояснил Квас. — Мы его ча-асто цитировать будем.

Начали фантазировать, как можно разыграть сценки из фильма. Типа, Аякс сойдет за Магука — такой же «очкастый, как кобыла». «Сам ты кобыла, — ответил тогда Аякс. — Очкастый — потому что умный!» Турник вроде есть. «Моей борьбы», правда, нету, зато есть Бабс и квасовская черная шинель, которая сойдет за пальто, как у Андо. Это сопровождалось дружескими пикировками, от которых со смеха покатывались все. Инна сначала почти не участвовала в разговорах, а только прислушивалась. Неожиданно она почувствовала опять то ощущуние покоя и безопасности, которым наслаждалась тогда, у Кваса на квартире, после похождений по электричкам. Короткий ужин растягивался. Все сидели слегка присоловевшие от обильной сытной еды. Время летело незаметно. Дружба с большой буквы буквально физически витала в воздухе. Соратники, которым нечего делить, которые не раз в бою прикрывали друг другу спины, в кои-то веки выбрались вот так спокойно посидеть на даче, слегка выпить, потрепаться и потанцевать. Нету нигде сейчас ни рэперов, ни косых, ни ниггеров и цунарефов, а есть во всей Вселенной только эта скрипучая дача, этот немного тусклый свет, этот стол под домашней клеенкой с простой и сытной жратвой, и вот они сидят локоть к локтю и смотрят друг на друга влюбленными глазами. Видно, не только Инна так остро почувствовала этот вечер, потому что Бабс дожевал сосиску и провозгласил:

— Внимание! Сейчас будем фотографироваться!

Потом все пили крепкий мятный чай с печеньем. Инна и Квас ушли покурить на крыльцо. Была темень и тишина, которая живет только в деревне. Ветер унялся, облака, мокрые и низкие, ушли. На черном шатре неба, куда ни кинь взгляд, перемигивались звезды. Дышалось полной грудью, и так дышится тоже только в деревне. Квас вырисовывался рядом темной грудой, только дрожал и мерно поднимался и опускался огонек сигареты.

До раннего утра старые половицы дома скрипели под подошвами сапог — компания распаковывалась, разбиралась с продуктами. Девочки легли спать раньше — им еще надо было возиться на кухне. Ребята перед сном нанесли воды, накололи дров, а утречком смотались в город за пивом.

Вечеринка началась. Ребята были при полном параде, орал магнитофон. На двух сдвинутых столах был навален душистый ржаной хлеб, курица-гриль, копчености. Стояли два кувшина с квасом и канистра с пивом. Еще две упаковки двухлитровых титек с пивом стояли под столом. Почти сразу пошли охотничьи байки. Инна оценила — сверкающие глаза, возбужденный тон, художественные описания. По словам Кваса и компании выходило, что почти во всех их акций, во время которых они избивали и калечили людей, были моменты, которые вызывали искренний веселый смех безжалостных победителей.

Хотя байки были не только о карательных акциях. Рассказывали обо всем, и, как Инна подозревала, не в первый раз. Но слушали все с удовольствием.

— У нас, помню, на третьем курсе, — рассказывал Квас, уже порядком хлебнувший, — было дело. На Девятое Мая решили устроить вечер, пригласили ветеранов, устроить конкурс среди групп. Ну, у нас училка, классрук наш, молоденькая, пришла, решила выебнуться. Ну, приходит и говорит, кто, типа, стенгазету или плакат какой-нибудь на конкурс нарисует. Ну, мы с моим другом, Димоном, сразу руки тянем. Ну, она еще не знает, кто мы по жизни, а остальные сидят и усмехаются. Остались с этой училкой после уроков, стали думать, чего рисовать. Она говорит, типа, давайте нарисуем колокол хатыньский, за ним, типа, небо такое тревожное и надпись алыми рваными буквами «Люди мира, на минуту встаньте!» Мы это, конечно, отклонили. Решили плакат рисовать — стенгазету, ну на хуй, возиться много, а все равно снимут… Все выходные угрохали на это дело, но зато картина получилась — во! Короче, у Димо-на в книжке фотография убитого немца, подробная такая, там подштанники торчат, сорочка из-под гимнастерки. Мы немца по квадратикам на ватман и скатали. Акварелькой раскрасили. Притащили в технарь. Училка, дура, сначала обрадовалась. Плакат на доску магнитами присобачили, группа сразу в осадок выпала. Да, я забыл, мы там написали: «Он погиб за свободную Европу!» Эта дура нам и говорит: «Ну почему же только за Европу? Наша Армия освободила не только Европу, но и весь мир от угрозы фашизма!» Группа молчит — скандал предвкушает, а училка — то ли близорукая была, то ли в форме не разбиралась, чуть, короче, не пропустила наш шедевр. Потом смотрит, действительно, форма какая-то не родная, ну тут и дошло, блин, как до утки, на пятые сутки.

— Здорово! Ну и как?

— Ну как как? Ну, галдеж подняла. В учебную часть нас потащила вместе с плакатом, но там только посмеялись, привыкли уже за три года. Зато приятно было на остальные газеты посмотреть — только мы с Димоном от души рисовали, а эти так, за оценки, бред всякий. Да мы с Димоном постоянно стебались на эту тему, тем более у нас там такая библиотекарша была, жирная жидовка, так вот мы над ней всегда прикалывались — вся библиотека была в надписях — «Juden Raus!», «Heil Happy Holokaust!», «Дуче всегда прав!», в списке новых книг добавляли «Mein Kampf», «Что нам в них не нравится?», я тогда захожу, помню, и спрашиваю: «А Достоевского мне нужно, „Еврейский вопрос“. Нет? А „Что нам в них не нравится“ Шульгина? Тоже нет? Интересно. Ну а хоть „Mein Kampf“ — то есть? И этого нету? Чего ж так плохо?» Она сидит вся красная, блин, трясется, потом как заорет: «Вон отсюда, гестаповец!!!» У нас парень был, Кидальников Илья, вот он, помню, тоже оттягивался от души! Тогда вышел читать «Левый марш» Маяковского, весь в черном, прочитал, сделал отмашку и строевым шагом вернулся на место. Немая сцена. Училка, тогда еще старенькая такая была, бабулька-божий одуванчик, ртом воздух ловит. С тех пор ей, наверно, везде фашисты мерещатся! Пушкина проходили, так он тогда вышел и со вкусом так прочитал этот стих, я не помню, как он там называется, но там такие строки были: «Типа, там перешли какую-то там речку, стали жечь турецкие деревни и жидов на деревьях вешать!» А чо, Кидальников прочитал свое любимое стихотворение великого русского поэта! Что, вы хотите сказать, что Пушкин фашист? Глотку порву, гады, за Пушкина! Здорово, да? Потом чуть что, сразу — заткнись, особенно на истории…

— Да у меня такая ж хуйня постоянно была. Как щекотливая тема, так сразу: «Аникеев, я тебе зачет автоматом поставлю, только ты сиди и, ради Бога, рот не раскрывай!» или «О причинах Второй мировой войны нам расскажет Аникеев… А, нет, нет, вру… Сиди, Аникеев, и молчи. Репина нам расскажет причины…»

— Тут вообще по радио кора была. Передача, короче, про шотландские народные песни. Была там песня про Пэгги, ну знаешь, там это: у Пэгги жил какой-то гусь, он знал все песни наизусть…

— Ну да, детский стишок известный.

— Короче, предложили за приз звонить и предлагать свои варианты.

— И чего, предлагали?

— Еще как. Сначала какая-то шизанутая баба позвонила, придумала чушь какую-то, да еще антисемитизм туда втюхала, якобы она против антисемитов.

— Д-дура, блин…

— Ну да. Потом еще какой-то геморрой предложили. Девушка какая-то ничего придумала:

Потом я решил им предложить:

Раздались поощрительные смешки.

— Ребят, я придумал!

— Да-а, Повар, догадываюсь, ну давай!

— Слушайте: У Пэгги жил постельный клещ…

— Расслабься, я дальше пока и не придумал… А на счет «Коловрата», так там дальше поется: «…И здорового нации подарит ребенка!» Вот и получается, с гордым воином живет и здорового ребенка от него нации подарит!

— Во-во, молодец! Логик ты наш! Как это нам самим в голову не пришло! Девушке твоей партийное задание — ласкать тебя почаще…

— И поусердней!

— Точно, а то ты у нас прям какой-то озабоченный…

Рассмеялись, и некоторое время Повар подвергался дружеским подначкам на эту тему.

Пьянка потихоньку продолжалась.

Плавно перешли на злобные охотничьи байки:

— Народ как реагирует? А когда как. Но лезут редко. Дед тогда какой-то выебнулся. Ему говорят: «Отец! Ты — русский, и мы — русские! Чего ты за всякую мразь лезешь вступаться?» Он на место и сел.

— Здорово тогда было, помните? Бабс выволок хачевскую подстилку в тамбур — и давай мудохать! Потом Квас подключился, долбят от души, причем она, сука, уже не орет, а так, повизгивает, снаружи особо не слышно. А я у дверей стою на стреме, подходит ко мне мужик, ну вылитый этот пидор, Ковалев, спец по правам чеченцев, ну и начал таким козлиным пидорским голосом — типа, ему выйти надо. Я ему говорю «нельзя, отец, иди через другой тамбур». Ну он начал «а мне нужно позарез через этот, мои права человека, своим произволом вы ставите под сомнения завоевания демократии…» Достал меня, блин, прилип, как банный лист к жопе, я хотел было грубить начать, тут вдруг это окровавленое табло этой сучки с такой силой ба-бах в стекло! Ну, кровища там разводами. Мужик этот сразу — да, типа, ребят, мне туда и вправду соваться не стоит.

— А помните, у ниггера тогда штаны спали! Вот это вообще цирк был на выезде! Носился по вагону, как антилопа…

— А помните, Роммель тогда таким профессорским голосом: «Граждане, не волнуйтесь! Сейчас будет проведена регулировка демографического баланса на исконно русских территориях!» Вопрос с места: «Чаво, чаво?» — «Ну, хача этого, блин, мочить сейчас будем!» — «А-а…»

— Не, ну они, конечно, живучие, как черт знает что! Помните, хача долбили, и так его, и эдак, любой бы из нормальных людей уже бы дубу дал давно, а он все сознание не теряет. Аякс орет: «Шапку с него, шапку сымите!»

— А он, дурилка, думает, что весь цирк из-за шапки! Шапку, блин, напяливает на уши.

— Сняли?

— Да сняли, конечно. Он говорит — все, типа, ребята, шапка ваша! Ему — мудило черножопое, все только начинается! И — понеслась пизда по кочкам! Тогда, девчонки, жутко было, на самом деле. Кровища там только так веерами по вагону летала. Все уже устали бить, понимаете? — блин, да сколько же можно?! Он все — прошу вас, не надо, не надо! А ему — дохни быстрей, сука! Зачем приперся к нам! Зачем? Зачем? Зачем? Но ведь живучий же, сука — все уже бить заебались, а он даже созание не терял.

— А это как везде в природе. Чем существо интеллектуальнее, тем оно менее живучее. Просто если существо выживает с помощью мозгов, у него многие чисто физические способности просто атрофируются. Короче, чем меньше ты используешь физическую силу, тем просто твое потомство все слабее и слабее изначально, от рождения. Вон, ты посмотри, в Оружейной палате мечи, палаши, ты их хрен поднимешь. А они этими палашами дрались, махали ими во все стороны! Или я читал, там подняли с Чудского озера топор тевтонский, там одну эту насадку боевую хрен подымешь. Или вот у рыб смотри — ротан глупый, блин, хавает все, что ему под морду подсунешь, да зато прыгает без воды два часа, и хоть бы что, и размножается где угодно. У нас всех карасей по прудам пожрал, падло. А уклейка либо плотва, хитрая, сука, да зато только с крючка снял ее и все, пиздец. Вон как у князей дружины-то совсем маленькие были, потому что это были потомственные воины, у них война в генах сидела. Конечно, у них физические возможности из поколения в поколение оттачивались. Это не то, что мужика от сохи оторвали, дали рогатину в руки — и все, типа, уже воин…

— Чем тогда кончилось-то?

— Да кому-то там менты приглючились, мы все на ближайшей станции и вывалились…

Потом, когда все уже хорошо бухнули, устроили слэм, от которого дача чуть не развалилась. Крутили почти все время одну и ту же песню, которая била Инне по мозгам, слов она понять не могла, только часто повторяющийся припев: «Скинхед, скинхед!» Квас же, восторженно тряся в такт головой, пояснил, что это классика и называется песня «Pooling on the Boots». Танцевали они долго, иступленно и интересно — наскакивали друг на друга, хватались за шею и плечи. Потом было что-то вроде шеренги, когда они скакали, обняв друг друга за плечи, но шеренгу протаранил толстый Бабс, сам не удержался и, как поверженный колосс, рухнул вниз, подминая под себя соратников. Из слэма Иннин ненаглядный Квас вышел с повреждениями — кровоточил и припух уголок губ. У Молодого набрякла бровь — результат хаотичного соприкосновения с телесами соратников. В слэме все равны, как в бане, и Бабе случайно помял Роммеля в куче мале, забыв, что тот есть командир. Некоторое время Роммель ходил морщась и слегка накренившись.

Сразу после слэма побежали фотографироваться. Для фона в фиолетовых предутренних сумерках зажгли заготовленный еще накануне крест. Были сделаны две коллективные фотографии (одна — с оголенными торсами, другая — уже в камуфляжных куртках, но зато со вскинутыми руками), а потом стали фотографироваться индивидуально и по парам. Квас два раза щелкнулся: с Инной, причем накинул ей на плечи «снежную» куртку, а сам мужественно остался только в подтяжках (не считая брюк и ботинок), и один, на фоне пылающего креста, изобразив на лице суровую решимость, глядя поверх объектива и выкинув правую руку в салюте…

Вечеринка закончилась. Все бродили, как призраки, зевая и ежась от утреннего холода.

Квас с Инной уехали часов в семь, отговорившись какой-то ерундой.

* * *

— Особенно меня радует их логика в отношении Союза. Вот стандартный сюжет репортажа, сам сколько раз видел! Какой-нибудь картавый сетует, что РНСС окучивает молодежь. Потом соглашаются, что да, молодежь в России запущена, что власти на нее хрен кладут, что из-за этого растет число наркоманов, алкоголиков, безпризорников, преступников. А вывод из всего этого следующий: нужно травить РНСС, нужно замалчивать идеи скинов, чтобы молодежь не попадала под их влияние, а продолжала сидеть по подвалам и нюхать всякую херню. Здорово, правда?

Отоспавшийся после вечеринки Квас разглагольствовал, лежа в постели, размахивая сигаретой и приподнявшись над Инной на локте. Настал момент, который Квас обещал еще тогда, в первый день знакомства — он решил затеять лекцию на тему «Национал-социализм и его идеология в той форме, которая будет доступна для примитивного женского ума». «Аи! Шутка же!» — поспешил Квас закончить это напыщенное название, уворачиваясь от нежного подзатыльника.

Картина была сверхэротичной — на родительской кровати, лежа рядом с Инной, Квас заливался соловьем, оседлав любимого конька.

— Ничего раз и навсегда установлено быть не может. А эти установили — это черное, а это белое, и почему нельзя с ними спорить? Человек может быть более умный или более тупой, но если он пришел к нам, значит он думает, он ищет, понимаешь? Ведь мозги они промывают капитально — я тут MTV смотрел, они по-моему, рекорд установили. За полчаса ни одного белого — одни ниггеры! Почему можно вещать все что угодно, почему защищают права пидерастов, наркоманов, проституток, прочей дряни, но того, кто скажет что-то положительное о Гитлере, сразу заткнись и все?

— Да бред все это, — поддела его Инна, — просто вымещаете на других свою юношескую агрессию.

— Ты таких людей на даче видела? — Нет.

— Ну и все. А вообще есть, конечно. Если говорят, что армия — срез общества, почему бы и скинам не быть срезом общества? Но ты согласись, что пусть лучше молодые вымещают свою агрессию на хачах, ниггерах и прочей мрази, чем лупят прохожих за то, что закурить не дал, не так посмотрел, из другого района, не за ту команду болеет и подобную херню. И вообще как аукнется, так и откликнется — хули они все сюда приперлись? У себя дома сидит, так националист — «москали теть!», «русские оккупанты», а сюда приедет, по ебалу получит, и сразу все такие интернационалисты, куда деваться… А белые шнурки, это значит, кого-нибудь наглушняк заколбасил.

— Слушай, Мить, а ведь как проверишь, оденет кто-нибудь шнурки, а как ты проверишь, а вдруг он их просто так надел?

— А это уже вопрос чести. Поэтому я тебе и говорю, что скин — это скорее состояние души, а не подтяжки и бомбер. Этот кекс с липовыми шнурками вроде как солдат, присвоивший себе боевой орден.

— А еще у вас есть какие-нибудь знаки?

— Конечно. Только я, Инн, честно скажу, я много так особо не знаю. Конечно, есть что-то, а как же? Цвет подтяжек что-то вроде символизирует. Одеты они у тебя или так болтаются. Кепки какие-то ребята носят. Но мы в это так особо не вдавались. Вроде, когда у тебя подтяжки болтаются, когда ты по улице идешь, это значит что-то вроде «боец по жизни». То есть обязан дубасить всех, кто под руку попадется.

— Всех?

— Да нет, ну не всех, конечно, а всех хачей, ниггеров, косых там и так далее. Так что смешно очень смотреть, когда идет какой-нибудь пацан, от горшка два вершка, а подтяжки болтаются. А вообще, Инн, мы на этом не зацикливаемся. Мода и стиль скина — это фигня, это все мажоры придумали. Мода должна быть одна — врагов мочить. А уж в чем ты там их будешь лупить — это неважно. Мало ли, может, у человека нет денег на гриндера, мочи хоть в лаптях, но только мочи. Я сам, знаешь, сколько на гриндера копил. И все равно бы не набрал, но мы тогда у косого одного реквизировали на нужды национальной революции, ему-то уж все равно без надобности. Когда я говорю «мы», я говорю про нашу компанию, кого ты на даче видела, ну и еще человека три не смогли приехать. А так у нас и оппоненты есть. И со старыми трения есть, с правыми так называемыми, а как же?

— Так интересно! Теперь буду обращать внимание. А то ваших иногда вижу в метро, а теперь хоть буду знать, с кем в одном вагоне еду. Мить, а ваших когда-нибудь убивали?

— Ваших в смысле из бригады или вообще? Из бригады пока, слава Богу, нет. А так, вообще — конечно. Я точно знаю, по крайней мере, двоих. Одного в электричке хачи порезали, он потом в больнице умер, а второго насмерть забили. Еще ребята говорили, что кого-то после концерта ниггер в метро по шее пролоснул ножом, но я ребят тех не знаю, поэтому точно говорить не буду. В «МК» об этом не напишут, не бойся. А мне рэперы однажды пиздюлей хороших навешали.

— За что?

— За то, что скин, как за что? Ну это когда я еще в технаре учился. Пошли мы на День рождения к девчонке одной из класса, ну, мы потом прогуляться слегка решили с одной девчонкой, рядом с «Кропоткинской» меня и отметелили. Менты спасли. Эта девчонка за ними к метро сбегала. Вообще центр — место гнилое.

У «Кропоткинской» тогда парня одного тоже клоуны прессанули, после этого он скином быть перестал.

Инна поцокала языком и погладила его по бритой макушке.

— Да я и не обижаюсь, — Квас дернул головой. — А ля гер ком а ля гер. Я знаю, что до момента, когда Россия будет русской, у нас будут и убитые, и раненые, и в тюряге кому-то посидеть придется. А как же? Нам, русским, наше русское государство никто с неба на веревке не спустит, пока мы его себе сами не завоюем.

Квас откинулся на спину.

— Фу, рука устала… Никогда еще девушек не мучил такими лекциями, но ты уж сама напросилась, так что терпи. Что, в скинах немножко разобралась?

— Ну, в общем, да.

Квас перевел дух, привстал на локте и потянулся через Инну за сигаретами.

— Дай мне тоже одну. Ага, спасибо… Да нет, в чем-то вы правы, конечно. Хачиков-то я сама не выношу.

— Любовь моя, я еще не кончил.

— А ты еще и не начинал.

— Ну, не закончил. Слушай, я тебе еще не надоел?

— Да нет, прикольно…

— Ну а теперь — как я стал брить голову.

Короче, работал я два месяца санитаром в одной больнице, довольно известной. Мое отделение называлось «торакальная хирургия». Короче, грудная клетка там, раненые всякие. Помню, там бандюк один лежал, я не помню фамилии его, бывший пловец. Во шкаф здоровый был, у него жена очень красивая была, Кирой звали. Его потом в Кремлевку перевели… Русские бандюки, конечно, тоже не подарок, но потом там все больше и больше черножопых стало появляться. Вот там я с ними и познакомился, так сказать, близко. Кто бы тебе чего ни говорил, Инна, запомни раз и навсегда — хороших хачей не бы-ва-ет. Хороший хачик — это только дохлый хачик, ну, на крайний случай — тяжело раненный. Менталитет у них такой, все они звери и суки. Все они русских ненавидят и все они, когда их власть, жизнь нашу ни во что не ставят. Ну, слушай, чего там было.

Палата восьмиместная, а там один черножопый лежит, а абреки его сон охраняют. А русские в коридорах лежат, там с капельницей пройти негде. Или лежит русский в боксе после операции, трогать его нельзя, а черные берут его и в коридор вместе с капельницами, как мусор. Повырывают, суки, по дороге половину, а человек умирает. А ведь ему операцию сделали, все, его спасли, у него семья уже все вроде, отволновались, ждут, когда он домой вернется. А тут-оп — и звиздец. И так на моих глазах человек пять погибло, просто так, за здорово живешь.

— А врачи что?

— А так они же за это за все деньги получали. И потом там один врач жид был, рыжий такой, ублюдок, а второй хрен знает кто, но тоже не русский. У тебя боли после операции — к тебе там никто не подойдет, хоть оборись. Черножопые все обезболивающее оптом закупили. Тебе ночью плохо стало — сестра, сука, не подойдет, она всю ночь у черножопого, то мух отгоняет, то хуй сосет, как же, ей в баксах заплатили. Эти суки-врачи, знаешь, какие там бабки делали на внеочередных операциях, жизнь черножопым спасали, за счет русских, понятно. Ты чего, Инна, там такой беспредел был! И решил я мстить. Вот Серега-то, мой лучший друг, он первый, с кем я объединился для этого. Стали искать, к кому бы приткнуться. И тут-оп-па! — открываю «МК» и читаю, что опять эти мерзкие злые скинхеды отлупили какого-то безобидного кавказца. Ну и там про скинов — что за люди, идеология их там, то се. Ну, все, и тогда я понял, кем я буду по жизни. Хорошо, что я узнал про них, потому что иначе я бы взял нож, пошел бы на улицу и засыпался бы на первом черножопом. Мы с Серегой, конечно, не сразу вышли вот на Роммеля и его команду. Видели и скинов-модников, и скинов-трепачей, и скинов — просто идиотов, особенно почему-то среди фанатов.

— А где вы с ними познакомились?

— С кем, с фанатами?

— Нет, с Роммелем вашим?

— С Роммелем? Ну, это уже года два назад было. Это Серега с ним познакомился, и то не с Роммелем, а сначала с Аяксом. Случайно, на улице. Потом Роммель замутил какой-то погром, позвонил Сереге, Серега мне, мы поехали, поглумились там от души, ну и с тех пор мы вместе. Хочешь, я расскажу про своего первого хача? Но это было еще до Роммеля. Там парень был, Зубы его кликуха, его на даче не было, у него тетка умерла, не смог приехать. Потом я его к Роммелю перетащил. Ты знаешь, это сейчас у нас как-то все хорошо организовано, то есть там с разведкой, со всем. А я помню, как мы по молодости работали — это вообще звиздец был. Прямо в метро валили, или соберемся у кого-нибудь во дворе, пивка глотнем, и пошли по улицам — кто под руку попадет. Потом в метро иногда через всю Москву ехали — штаны все в кровище. Я удивляюсь, что вот за год мы не попались ни разу. В лумумбятник ездили — ниггеров валить. Там, знаешь, такой переход есть подземный, он волшебный — в него ниггер спускается, а наверх уже не поднимается. То есть сейчас все понимают, чем каждый такой выход может кончиться, а тогда, по малолетству, вообще безбашенные были — без перчаток работали, одевались, как на парад, там за километр было видно, что кучка скинов идет, девчонки тогда с нами ходили, в одном и том же районе по многу раз работали. Я тебе еще раз говорю: я удивляюсь, как нас не поймали.

Ну так вот, насчет этого хачика. Это были, конечно, не белые шнурки, но помяли мы его классно. Короче, он гнал какую-то бабульку с пучком укропа. Причем грубо так, за шиворот, чуть ли не пинками. Ну и тут мы подходим. Инна, если б ты видела этого урода! Как он переменился! Одно удовольствие вспоминать! Голос, тон, посадка головы, выражение лица — типа, это вовсе не он. Смотрела фильм «Брат»? Помнишь, там двое черножопых над контролером глумятся? А потом Бодров с пушкой приходит. Во, тут то же самое. Сразу о матери вспомнил, козел, хотя только что упоминал только «ебанную». Он, мудак, со страху даже забыл, что там рынок в десяти шагах, что он там сотню своих может вызвать.

— А вы чего, об этом не подумали?

— Да я же тебе говорю, что мы тогда безбашенные были. Сейчас мы бы, конечно, так не полезли. У нас сейчас более умело все делается. А тогда — я же тебе говорю — без всякого плана. Идем по улице — навстречу хачик, ну и все, понеслось. Это уже на практике всякие такие тонкости понимаешь — нас же никто этому не учил! Начинали просто с такого идиотизма, что после первого удара по морде хачик вырывался и убегал, а потом патрули на машинах ездили, нас ловили. Потом уже стали всякие тонкости просекать. Например, идет хачик навстречу, налетать должен не первый, а надо пропустить его в середину толпы, чтобы он не вырвался, и валить уже наверняка. Потом попробовали по электричкам работать. Вот там-то я свои первые шнурки и взял. Это зимой было, на Новый год. Первого января, с утра поехали. Классно было — электричка пустая, и ниггер с бабой сидит. Вроде, из ночного клуба какого-то ехали. Чего мы там с ними только не делали! Да, ну про этого хача опять. Вот чего меня там вообще оскорбило, так это то, что этот навоз удивился, что есть еще люди у нас, которые могут вступиться за честь женщины. Ну, начали его валить, он, ясное дело, голосить начал (а орут они — бляха-муха! А самые голосистые — это ниггеры); нам пришлось тогда удирать врассыпную, но мы тогда его сделали! — глаза Кваса сверкнули, рука сжалась в кулак и обрушилась на одеяло. — Это был для меня такой же важный день, когда я первый раз трахался, извини за грубость. Только не надо спрашивать, как я первый раз трахался, ладно? Ну и ладушки. Фу-у, давно я так не выговаривался. Давай еще покурим.

Инна поежилась под одеялом. Квас сел и закурил. Она смотрела на него снизу вверх, а он смотрел сквозь нее, и уголок рта подрагивал. Видно, Квас заново проживал тот день, опять рядом вопили, опять визжали тормоза за спиной, и кто-то орал «Менты!!!», и как кто-то сзади рванул его за шиворот и швырнул на толпу зевак с криком «Уходим!», и как зеваки шарахнулись в сторону, и хачик на асфальте, и как сердце у него самого ухнуло куда-то вниз, и ментовское «А ну стой!» за спиной, и сумасшедшая гонка по дворам, и все то, что творилось в его душе, когда он лежал той ночью без сна. — Ладно, продолжаем. Почему мы против демократии, так потому что это блеф. Я тебе уже говорил, что равноправия быть не может нигде и никогда. Просто демократия — это выдумка жидов, и при демократии идет диктат тех ценностей, которые выгодны жидам. Демократия — это система двойных стандартов. Вот, например, туркам можно гасить курдов, а Саддаму нельзя. Хорватам и албанцам можно, а сербам нельзя. Вот помяни мое слово, янки еще к сербам придерутся и ради «гуманности и прогрессивного мышления» — столько народу перехреначат! При дерьмократии цензура почище, чем при любом диктаторе. Зачем они нам навязывают «общечеловеческие ценности»? На хрена они нам нужны? Почему общечеловеческие ценности должны доминировать над национальными? Национальные интересы направлены на благо конкретной нации на конкретной земле. А общечеловеческие ценности — это абстракция. Нам кивают на «цивилизованные страны», хотят, чтобы мы вошли в их число. А на хера нам их цивилизация нужна? Если цивилизация — это машины и все такое прочее, то мы сами можем делать не хуже, а если цивилизация — это жвачка, поп-корн и марши лидеров по Европе, то, спрашивается, на хрен нам такая цивилизация нужна? И потом — посмотри на Париж, на Лондон, на Берлин — там скоро белых не останется. Париж — это, блин, город мулатов, в Лондоне каждый третий — либо ниггер, либо косой, либо вообще полукровка какая-нибудь. Берлин они тоже окучивают черными. У нас сейчас то же самое. Знаешь, как у нас говорится — была град-Москва белокаменная, а стала черножопая.

— А вы что, хотите от всего мира отгородиться?

— Да… интересный вопрос. Может, на какое-то время. Да, в общем, нет, наверное. Просто у нас должно быть отточено национальное самосознание, чтобы отличать хорошее от дурного.

— Что, опять холодная война будет? Ну, в Росси вы победите, допустим, выгоните всех хачей, негров…

— …Жидов, бандюков всех перебьем, пидоров, наркоманов…

— Алкоголиков, курящих, да? И кто же останется? — вновь поддела его Инна.

— Шутишь? Нормальные люди. Ты что, хочешь сказать, у нас говна больше? И потом — для оздоровления нации можно хоть тридцать процентов уничтожить, бабы потом еще нарожают. Лучше при гангрене ногу отрезать, чем потом весь организм загниет. Короче, да, здесь мы победим, наведем порядок…

— А дальше?

— А дальше? С Чечней разберемся. Но не так, как было, а уже раз и навсегда. Это будет уже война не против каких-то там незаконных бандформирований, а война до последнего чечена, потому что весь их народ — это одно большое, блядь, незаконное бандформирование. Во-о-от. Потом, Чухна тоже чего-то хвост задрала. Понимаешь, все эти мелкие государства, они же сами жить не могут, своими силами они не прокормятся. И сейчас они хавают то, что им дают наши враги. А чей хлеб едят, того слушают. Поэтому либо они будут самостоятельными на бумаге, а на самом деле нашими вассалами, либо их вообще не будет. Ну а потом будет повышаться рождаемость, будет проблема перенаселения, будем опять Империю возрождать, будем очищать территории от всяких неполноценных мутантов. И Америка нам не указ — пусть сидят у себя, жрут жвачку и негров своих в жопу целуют. С такой культурой своей пусть на Европу не выебываются!

— А-а, понятно. Опять кровь, война, да? Опять мир пополам поделите… Нам же мало, правда?

— Ну, во-первых, мир и так поделен. А во-вторых, жизнь, любовь моя, это борьба за место под солнцем. Если нация не стремится к доминированию над более слабыми народами, значит она вырождается, и ее сожрут, рано или поздно.

Вам говорят, что мы — Зло, правда? Но ведь Добро и Зло — это понятия чисто субъективные. Некий картавый дядя говорит мне, что убить ниггера — зло. А по-моему — это добро. Им тут нечего делать. Прав всегда тот, кто победил. Поэтому ссылки на Нюрнбергский трибунал для меня — тьфу, и растереть.

— Это еще почему?

— Чего, не въезжаешь? Не может быть объективным суд, где победитель судит побежденного! Конечно, побежденный окажется во всем виноват, а как же?

Права человека — это дерьмо. Что такое человек и какие у него права — это устанавливает государство, в идеале национальное, исходя из интересов внутренней и внешней политики. Если пидоры — ошибка природы, то как мы их можем уровнять с остальными? Вот говорят, что пидор — это такой же человек, как и все, только вот пидор. Это так же можно сказать, что ниггер — это такой же человек, как и белый, вот только черный, или Чикатило — такой же, как все, вот только людей на досуге любит потрошить. Природа уже давно определила, что такое добро и что зло. Я даже готов поспорить с определением Добра и Зла. Вообще все понятия: Добро, Зло, Грех — все это абстракции, все это хуйня. Нужно на конкретную ситуацию смотреть и на конкретное действие. Надо вообще чаще иногда слушать инстинкты, а не разум. Герой — это не объяснить с позиций еврейского материализма, а без Героев любая нация загниет. Сейчас прочитаю тебе отрывок из Лермонтова, я помню его наизусть:

Ну, черт, забыл… Сейчас, погоди… Помнил же, е мое… А, вот — самое главное:

Вот так вот, Инна. Я считаю — не существует Добра и Зла. Существует Борьба. Ты просто должен выбрать сторону и отдаться ей до конца. Найти свою команду и слиться с ней. Вот и все. Просто, правда?

— Мда-а… А вот Чикатило считает, что он добро, очищает мир от слишком доверчивых людей.

— А я, Инна, не отказываю ему в этом праве — иметь свое собственное понятие, что такое Добро. Но для нас Добро — здоровое общество, а что в понятие «здоровое общество» не вписывается, то должно быть уничтожено. Чикатило явно в это понятие не вписывается. Просто если сильнее мы, мы будем ему навязывать свое понятие о Добре, а согласен он или нет — наорать на это. Для нас Добро — когда он мертв. Но вот до этого, в темном переулке, он сильнее, и он навязывает какой-нибудь бедолаге свое понятие о Добре — Добро, по его мнению, это разделать ее, как Бог черепаху. Все упирается в вопрос, кто сильнее.

— А ты смотрел фильм «Обыкновенный фашизм»?

— А то нет? Каждое девятое мая крутят, заебали уже. А ты к чему?

— А к тому, что помнишь, там показывают фашиста, который снялся на фоне повешенной девушки. И это что, Добро или Зло?

— Ни то, ни другое. Это просто психика. Немец снялся на фоне повешенной девушки, наши в Германии расстреливали семьи, в домах которых на темных обоях были светлые пятна от снятых портретов. Это просто война, Инна. И подходить к поступкам людей на войне с мерками мирного времени — это вообще глупо. Конечно, сидит какая-нибудь рожа в теплой квартире перед телевизором и говорит: «Ну, Буданов это… того, переборщил!»

Просто психика от этого меняется. У меня знакомый в Чечне воевал, и он говорит, что там он делал такие вещи, которые до армии даже с крысой ни за что не проделал бы, а не то что с людьми. Он, например, считает, что война — это кайф, только до состояния, когда ты от войны начнешь тащиться, еще дожить надо. Ты вот сказала, белые шнурки, белые шнурки, мы должны измениться от всего этого. А ни хрена! Вот этот Сашка, который в Чечне воевал. Прикинь, он всю Чечню прошел, от звонка до звонка. Ты можешь себе это представить, что это такое, всю Чечню пройти? Он там столько народу угондошил, что нам и не снилось! А ты бы никогда по нему бы не сказала, что он воевал. Спокойный такой парень, дружелюбный. Самому надо от сердца осознавать, что ты прав, тогда делай, чего хочешь, и никаких угрызений совести.

Насчет команды. Смысл такой — никто индивидуально не протянет, каждый от рождения принадлежит к нации и духовно с ней связан. Когда нация сформирована, это предпосылки для создания государства, то есть института для защиты и приумножения нации. Я могу сказать, что я — русский сепаратист, я хочу жить в русском государстве, с русским телевидением, чтобы государство представляло конкретно русские интересы, а на абстрактный многонациональный народ мне на-срать. Многонациональное государство сто пудов рано или поздно загнивать начнет. Ну сама на нашу Федерацию посмотри — одно дерьмо.

— Мить, а ты сам, лично, читал «Mein Kampf»?

— Конечно, куда же я без «Mein Kampf»! Знаешь, Инна, «Моя борьба» — это великая книга! На самом деле, без шуток. Когда я ее прочитал, тут-то я и понял, почему «Mein Kampf» запрещают, не обсуждая. Нет бы, собрать дискуссию в прямом эфире, собрать сторонников, противников, разложить идеи Фюрера по полочкам и объявить на всю страну — вот, мы, типа, всем наглядно, на первоисточниках доказали, что Гитлер — параноик, a «Mein Kampf» — бред сивой кобылы. Вот смотрела «Акуна Матату»? Сидит урод какой-то, помесь чучмека с хрен знает чем, и вещает, что земли России надо распродать, и карту России по кусочкам режет ножницами. И идет цивильная дискуссия в прямом эфире на тему «Надо ли Россию по кусочкам распродавать или нет?», сторонники выступают, противники, ведущий итоги подводит. Итог — в демократическом государстве даже такие нелепые точки зрения имеют право на существование. Это обсуждают, а как только до «Mein Kampf» добираются, сразу один аргумент — это, мол, человеконенавистническая книга. И все, проблема снята. «Моя борьба» тем и опасна, потому что лучше, чем там, о том, что происходило и происходит с Россией, ну сто лет будешь писать, не напишешь.

Квас подошел к полке, снял пухлый черный том с золотым тиснением, вернулся и уселся по-турецки на кровать, в ногах.

— Во, блин, опять как «Ромпер Стомпер», помнишь? Там тоже кекс один девушке «Мою борьбу» читает.

Квас показал ей книгу.

— А ты должна спросить: «Это про войну»?

— Это про войну?

— Нет. Это своего рода биография Фюрера. Его взгляд на мир. Эта книга — о борьбе молодежи с врагами белой расы. Если не знаешь, кто твой враг — не можешь его победить… Сейчас, зачту тебе чего-нибудь. А, вот это место мне очень нравится. Это Фюрер описывает свои впечатления о революции в Германии. Послушай:

«…Теперь он должен нам сообщить, что войну мы вынуждены кончать, что мы потерпели окончательное поражение, что Отечество наше вынуждено сдаться на милость победителей, что результат перемирия целиком будет зависеть от великодушия наших бывших противников, что мир не может быть иным, как очень тяжелым, и что, стало быть, и после заключения мира дорогому Отечеству придется пройти через ряд самых тяжелых испытаний. Тут я не выдержал. Я не мог оставаться в зале собрания ни одной минуты больше. В глазах опять потемнело, и я только ощупью смог пробраться в спальню и бросился на постель. Голова горела в огне. Я зарылся с головою в подушки и одеяла.

Со дня смерти моей матери я не плакал до сих пор ни разу. В дни моей юности, когда судьба была ко мне особо немилостива, это только закаляло меня… в последние дни моего прибывания на фронте стойкость не покидала меня. Когда газом выело мои глаза, и сначала можно было подумать, что я ослеп навеки, я на одно мгновение пал духом. Но в это время некий возмущенный голос прогремел в мои уши: „Несчастный трус, ты, кажется, собираешься плакать, разве не знаешь ты, что судьба сотен и сотен тысяч немецких солдат была еще хуже твоей!“ Это был голос моей совести. Я подчинился неизбежному и с тупой покорностью нес свою судьбу. Но теперь я не мог больше, я — заплакал! Теперь всякое личное горе отступило на задний план перед великим горем нашего Отечества…»

Квас перевел дух. Инна молча курила, глядя вверх. Квас с выражением продолжил:

«Итак, все было напрасно. Напрасны были все жертвы и все лишения. Напрасно терпели мы голод и жажду в течение бесконечно долгих месяцев. Напрасно лежали мы, испытывая замирание сердца, ночами в окопах подогнем неприятеля, выполняя свой тяжкий долг. Напрасна была гибель двух миллионов наших братьев на фронте. Не разверзнутся ли теперь братские могилы, где похоронены те, кто шел на верную смерть в убеждении, что отдает свою жизнь за дело родной страны? Не восстанут ли от вечного сна мертвецы, чтобы грозно призвать к ответу Родину, которая теперь так горько над ними надсмеялась? За это ли умирали массами немецкие солдаты в августе и сентябре 1914 года, за это ли пошли вслед за ними в огонь полки немецких добровольцев осенью того же года, за это ли легли семнадцатилетние юноши на полях Фландрии, за это ли страдали немецкие матери, когда они отрывали от сердца своих дорогих сыновей и посылали их на фронт, откуда они уже не вернулись?! Для того ли приносились все эти неисчислимые жертвы, чтобы теперь кучка жалких преступников могла посягнуть на судьбы нашей страны?!» — Здорово, правда? А вот тоже: «…Всеми силами евреи стараются разрушить расовые основы того народа, который должен быть подчинен их игу. Евреи не только сами стараются испортить как можно большее количество наших женщин и девушек. Нет, они не останавливаются и перед тем, чтобы помочь в этом отношении другим народам. Разве не евреи напустили к берегам Москвы-реки, Волги, Невы негров и кавказцев все с той же задней мыслью и с той же подлой целью — через кровосмешение нанести как можно больший вред ненавистной белой расе, низвергнуть эту расу с ее политической и общекультурной высоты, а затем самим усесться на ее спине…» В оригинале, конечно, были берега Рейна и кавказцев не было, но от этого смысл не меняется, правда, Инна? А вот точь-в-точь о революции семнадцатого года:

«…Те народы, которые обнаруживают слишком сильное сопротивление, евреи окружают густою сетью врагов, затем ввергают их в войну, а когда война началась, они водружают знамя революции уже на самих фронтах…» А вот вообще точная картина современной России: «В экономическом отношении евреи вредят государству… пока государственные предприятия становятся нерентабельными, денацинализируются, а затем переходят под еврейский финансовый контроль…»

Вот опять как бы про Российскую империю:

«В политическом отношении еврей бьет целые государства тем, что лишает их нужных средств, разрушает все основы национальной защиты, уничтожает веру в государственное руководство, начинает позорить всю историю данного государства и забрасывает грязью все великое и значительное…»

По поводу того, что сейчас у нас творится:

«В культурном отношении евреи… вносят разложение в сферу искусства, литературы, театра, извращают здоровые вкусы, разрушают все правильные понятия о красивом, возвышенном, благородном и хорошем… насмехаются над религией… подтачивают всякую нравственность и мораль, объявляя все это отжившим…»

Что, он, неправ, что ли? Нет, ну читать отрывками «Mein Kampf», это, конечно, извращение, это надо читать целиком и не торопясь. Вот тебе на сладкое:

«…Самым страшным примером в этом отношении является Россия, где евреи в своей фанатической дикости погубили тридцать миллионов человек… — и все это только для того, чтобы обеспечить диктатуру над великим народом небольшой кучи еврейских литераторов и биржевых бандитов…»

И вот:

«…В сущности… наша… общественная жизнь является сплошным рассадником половых соблазнов и раздражений. Присмотритесь только к программе наших кино, варьете и театров, и вы не сможете отрицать, что это далеко не та пища, в которой нуждается наше юношество. Афиши и плакаты прибегают к самым низменным способам возбуждения любопытства толпы… Все это должно причинять громадный моральный ущерб молодежи. Результаты такого „воспитания“ приходится видеть теперь, увы, на каждом шагу. Наша молодежь созревает слишком рано и поэтому старится преждевременно. В залах судов вы можете частенько слышать ужасающие вещи, дающие ясное представление о том, как неприглядна жизнь многих наших четырнадцати-пятнадцати летних юношей…»

Ну все, Инн, хватит. Я тебе могу навскидку цитировать, и все будет попадать в яблочко.

— А твой дедушка воевал?

— А, вот мы и к ВОВе подошли. Дед-то мой? А как же? С первого дня, пехотным капитаном. В сорок третьем его контузило, и потом он всю жизнь мучился, пока не умер в девяностом. Мать рассказывала, что когда у него приступы начинались, он ластик в зубах зажимал, чтобы домашних стонами не беспокоить.

— Вон он бы на тебя посмотрел…

— Инна, это я уже сто раз слышал, так что чего-нибудь пооригинальней. Да, ты права. Вот только больше всего он бы порадовался, наблюдая, во что страну превратили, за которую он худо ли, хорошо ли, но полжизни отвоевал.

— Полжизни?

— А как же? Он у меня с десятого года. Вот и считай — воевать начал с Халкин-гола, потом — Финская война. Потом — Великая Отечественная. Три года на передовой. А потом с последствиями ранения и контузии воевал всю жизнь. Мать рассказывала — это вообще пиздец, чего он испытал. Прожил восемьдесят лет — из них только двадцать девять лет нормальных. Хотя, как сказать: с семнадцатого года до тридцать девятого — тоже время не сахар. Мотался по гарнизонам по Дальнему Востоку. Вот биография, да? А мы бы с ним нашли общий язык, я его, правда, не очень хорошо помню. Не ценил я тогда, что у меня дед жив. А бабы — мать моя да тетка — они же ни хрена не знали, где служил и все такое.

Ладно, это было лирическое отступлени. Слушай дальше. Что демократия, что марксизм — порождение жидов. И две этих системы, несмотря на якобы «смертельную вражду», быстренько спелись, чтобы затравить здоровую идеологию Германии. Вот ты представь, есть у тебя смертельный враг, и вдруг появляется другой враг. Ты что, побежишь мириться с первым, чтобы вместе одолеть нового? Мы что, объединимся с рэперами, чтобы долбить хачей? Или наоборот? Да никогда. А вот если враг угрожает вам обоим, то тут вы подумаете, правильно? Примерно так наши объединились с конями против спартачей. По отдельности махаться — спар-тачей все равно больше. Но ведь все равно легкая неприязнь осталась. Объединяются с тем, с кем у тебя больше общего, правильно?

Так что Советский Союз воевал за интересы Америки, точнее, за интересы жидов. Любая Европейская война разжигалась в Америке, как Первая, так и Вторая мировая. У нас чего было? Когда воевали с японцами, жидам эта победа была не нужна, и они радовались, когда мы просрали, а с четырнадцатого года вдруг сами все заделались патриотами. Но это в тылу. А на фронте начали разлагать армию. Разложили. Как правильно написал Фюрер, «…водрузили знамя революции на фронтах». После революции семнадцатого года жиды истребляли все русское — начиная от церквей, заканчивая именами — Владлены, Ленжи всякие. Крепких крестьян — истребили. Казаков — истребили. Дзержинский говорил: «Я с детства мечтал о шапке-невидимке, чтобы истреблять москалей». А Ленин говорил: «А на Россию, господа-хорошие, нам наплевать…» Троцкий нас в белых негров хотел превратить. Какие первые законы Ленина? Свободу пидорам и расстрел за «великорусский шовинизм». А когда жидам приперло, когда понадобилось Ваню-дурачка вместо себя под танки погнать, вот тогда оперативно вспомнили про русский патриотизм, про погоны вспомнили. И ордена Сталин ввел Кутузова да Суворова, не Сруля Абрамовича же… Жиды в России всегда про патриотизм вспоминают, когда Ванечку нужно на войну послать, чтоб он там свою буйную головушку под пули подставлял за чужие интересы. А когда Ванечка за свои интересы хочет повоевать, тут же вспоминают о «правах человека», о «мирном урегулировании», о «конструктивном диалоге». Хорошо. Выгорело у жидов и на этот раз. Задавили Германию. Нашим же, русским мясом задавили. И что? Вот, цитатка одна. Пишет Леон Деггрель, глава бельгийских рексистов.

— Кого?

— Рексистов. Партия такая нацистская. «Проиграв эту войну, потеряли шанс своего великого будущего не только Германия, но и вся Европа, весь мир. Посмотрите, какой мир построили сегодня победители, его (ну, в смысле Гитлера) враги. Царство денег, насилия, смешения, вырождения, низменных, недочеловеческих инстинктов. Все кругом продажно, низко и материально… Мы сражались за нечто Великое. И, вы знаете, духовно мы не проиграли… У них нет одного — Веры. Она есть только у нас. Это была война против двух типов материализма — капиталистического и марксистского… они могут отнять у нас нашу жизнь. Нашей веры у нас они не отнимут».

— Да, но почему тогда наши не пошли за Гитлера воевать?

— У-у, еще как пошли! РОА, СС «Варяг», Казачий корпус СС генерала Краснова, дивизия СС Каминского. Русских было столько, что их пихали даже в «Валони», «Викинг», «Шарлемань». В Вермахте с самого начала войны было такое понятие — «хиви». Ну, вроде «добровольно помогающий». Так назывались советские военнопленные, которые, попав в плен, тут же получали оружие и воевали против жидов. Была дивизия СС «Руссланд», батальон СС спецназ «Полицай». Была украинская дивизия СС — «Галичина». Русские воевали во Франции, в Югославии против жида Тито, вместе с четниками генерала Михайловича, если я фамилию не путаю, на Курской дуге были русские, восстание в Варшаве давили почти одни русские — генерал Каминский. Русские эсэсовцы дрались даже после капитуляции, это документально подтверждено. Что ты, милая, наших до черта дралось за Гитлера! Дегрелль еще где-то писал, я сейчас точно не помню, но смысл такой: воюя в России, он полюбил Россию, увидел, что нас тоже скрутили жиды, и сказал, что если знамя этой борьбы опять поднимется где-либо, то это будет только в России. Вот, Инна, тебе моя лекция. Сама напросилась — на то и напоролась. Если загрузил выше крыши, то извини.

Квас резко встал и надел джинсы. Потом посмотрел на часы, присвистнул, покопался на полке с кассетами и достал одну:

— Держи. Дарю. Франк Ренике и там еще несколько классных маршей дописано.

— Спасибо. Нет, Митька, погрузил ты меня хорошо, но скучно не было, честно.

— Интересно, куда мои предки провалились… Ладно, пойдем чай пить, а то я чего-то перебазарил, аж в горле спеклось.

Они пошли пить чай.