Ночная Кафа насторожена. Темно, тихо. Ватажник Назарка несет дозор на крепостной стене. Жутко и жалобно ухает где-то сова, нет-нет да и просвистит пущенная неизвестным злодеем стрела. Назарка крестится и шепчет:

— Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, спаси и помилуй мя!

Вдруг внизу атаманов голос:

— Кто на стене?

— Это я, Назарка. И не страшно, атаман, по городу в ночи бродить?

— А тебе на стене не страшно?

— А что ж делать?

Рядом с Соколом Назарка видит Ивана. Назарка рад людям. Спустился со стены, подошел к Соколу.

— Как, Назарка, живешь?

— Жирных вроде бы одолели, атаман, только свободы для простого люда нет. Вот хожу я по стене и думаю: сколь здесь ни жить, все самих себя сторожить. А мне бы в поле выйти, землю пахать, хлеб растить. Если честно сказать — не любо мне здесь. Как и прежде, на Дон тянет.

— Стало быть, воля здешняя тебе не по нутру? — спросил Иван.

— Какая тут воля! Погубим мы себя здесь.

— Иди, Назарка, на свое место и не беспокойся, не погубим. На Дон уйдем в сохранности. Спокоен будь.

Осмотрев посты и дозоры, Василько и Ивашка пошли в дом к Чуриловым. Несмотря на поздний час, Никита и сын не спали. С ними вместе сидел священник церкви Благовещенья отец Родион. Родион был из греков, много жил в Киеве, потом уехал в Константинополь. На склоне лет судьба занесла его в русскую церковь в Кафе, где он был уважаем прихожанами за великие знания, доброту и мудрость.

Видно было, что пригласили Родиона специально для совета. Прикрыв выпуклые глаза, поп медленно говорил:

— Более ста лет во граде Сионе люди тощие, аки и ныне, взяли власть, одначе справиться с нею не сумели. Управлять оным городом не знали как. Чего ради мятеж сотворили — не ведали. Старые уставы порушили, а новых дать народу не могли. И оттого погибли, как и у нас погибнут здесь.

— Сто лет велик срок, — сказал Семен Чурилов. — Времена меняются.

— Так было и будет так. Глаголел ми фряжский монах, что недавно в королевстве Людовика взбунтовались работные люди и також погубили множество животов своих всуе. И вы забыли, грешники, что несть власти, да не от бога.

— Что нам делать, посоветуй, отче? — спросил Никита.

— Не ждите силы карающей, думайте о мече разящем. Пока не поздно, от места сего бегите, травой укройтесь, с землей сравняйтесь, живите тихо.

— А город, а люди? — тихо спросил Иван.

— Отдайте судьбы их в руки бога. Мудростью народною сказано: повинную голову меч не сечет.

— Ох, не так, отче, — сказал Семен. — За нас с батей, в случае чего, в первую голову возьмутся.

— Лесных людей, на господа бога надеясь, проводите подале, они, многотерпеливые, всю вину на себя примут. Ты, Никита, и ты, Семен, скажите, что принудили вас. Удалитесь в Сурож — там тише.

— Как ты, Вася, думаешь? — обратился к Соколу Никита.

— На всех нас перед ватагой вина большая, — заговорил Сокол. — Поманили вольным городом, а где он? Приуныли ватажники, мысли о волюшке в сердцах притушили, а коль мысли о свободе умрут средь нас, то станем мы самые что ни на есть настоящие разбойники. Посему понять надо — в Кафе далее ватагу держать нельзя. Вспомни, Никита Афанасьевич, что боярин нам советовал: уходить на вольные земли.

— Про вину перед ватагой — это ты, атаман, зря, — сказал Иван. — Слыхал условие: за битого семь небитых дают. Про себя скажу — за эти дни я про вольный город, который мы в сердце вынашиваем, в три раза более узнал, чем за долгое время, что у Камня жили. Теперь, ежели даст бог, попадем на Дон, я ужо знаю, с чего начинать. Да и ватажники науку здесь добрую прошли. А теперь, Никитушка, сполняй обещание, что послу государеву дал, — провожай нас в дальний путь. Соберем ватагу, сядем на кораблики, махнем на Дон, да и дело с концом! А вы здесь на нас всех собак вешайте — не жалко. Нам в Кафе невест не выбирать, детей не крестить!

— Резок ты, Иванко, однако справедлив, — произнес Никита, — мешкать, видно, нельзя. С утра бегите с Семенном в порт, готовьте корабли. Отправлю вас на вольную волю, а сам здесь умирать буду.

Когда отец Родион, Иван с атаманом и Семен поднялись, Никита сказал:

— Ты, Вася, останься. Поговорить с тобой по душам хочу.

Никита сел против Сокола и тихим, просящим голосом заговорил:

— Оставайся у меня, Вася, а? Отпусти ватагу на Дон, с Иваном. Им что ты, что другой — лишь бы голова светлая да рука твердая. А Ольгунька моя зачахнет без тебя, изведется. И оборонить-то ее будет некому. Я стар, у Семена своя семья, у Гришки — тоже. Кто защитит ее с дитем на руках в это тяжкое для нас время? Подумай.

— Думал я о сем много…

— Ну и как порешил?

— Остаться здесь мне пока нельзя, — ответил Василько, не глядя на Никиту. — Потому в тайне сие не сохранить, и навлеку я на вашу семью беду. Да и смогу ли я один, без ватаги, защитить вас? — Помолчав немного, добавил: — К тому же братьев моих, товарищей оставить нельзя. Дал я им слово привести на Дон — слово это порушить не могу. Они мне как родные.

— А дите, что скоро на свет появится, не родное? Сердце у тебя есть или нет? — Никита протянул к атаману раскрытые ладони, как будто желая подержать в них его окаменевшее сердце.

— Прошу тебя, Никита Афанасьевич, пойми меня. Связала нас с тобой судьба одной веревочкой, а с ватагой я сотнями нитей скреплен. Бога ради помоги мне. Отпусти меня. Ольгу с дитем моим сохрани на время. Уведу людей на место — вернусь, если даст бог. В начале зимы вернусь.

Старый Чурилов долго молчал, потом поднялся, подошел к окну, глухо сказал:

— Я тебя, может, и понимаю, только она поймет ли? Сходи к ней.

В Ольгиной светелке Василько пробыл до утра. Вышел — рубаха на груди мокрая от ее слез — хоть выжми. В голове мутные мысли, спутанные мольбами, упреками. Дал слово любимой не уезжать с ватагой, остаться в семье Чуриловых. Как теперь Ивашке, Кириллу и другим ватажникам в глаза смотреть?

А утром к атаману прибежал Пашка Батан весь в крови, упал на крыльце без памяти и только успел сказать:

— Атаман, беда, наших бьют!

Схватив два заряженных пистолета и саблю, Сокол бросился в город. Около церкви Воздвиженья он увидел большую толпу ватажников. Подбежал, растолкал людей, вышел на середину. На лужайке лежит Кирилл с Днепра, около него бьется в тяжелых рыданиях Полиха. Ватажники стоят кругом, обнажив головы. Василько снял шапку, склонился на одно колено, открыл воротник рубашки убитого. На левой стороне груди чернеет круглое черное пятно крови. «Шпагой пырнули, гады», — подумал Василько.

— Где Иван? — тихо спросил он подошедшего Родионку.

— Ранен Иван. Унесли к лекарю.

— К какому лекарю? А ну, веди туда сейчас же!

По дороге Родионка рассказал атаману о случившемся.

На рассвете Иван и Семен пришли в порт, чтобы готовить к отплытию корабли. Им понадобились люди, и Иван повелел собрать в одно место всех котловых, чтобы те готовили ватажников к дальней дороге, а заодно и выделили по десятку человек для погрузки. Вдруг со стороны Охотничьих ворот показалось множество вооруженных людей. А ватажников было совсем мало. В первую же минуту стычки был убит Кирилл с Днепра, тяжело ранен Ивашка. Хорошо дрался Грицько-черкасин, но потом тоже был ранен.

— А Гришка где? — воскликнул Сокол. — Где ж те, кто Кирилла жизни лишили?

— Пошли в крепость. От раненого мы узнали, что это пришла консулу подмога из Сурожа и Чембало.

Иван был в памяти, хотя рану получил большую. Лекарь-еврей перевязывал грудь и живот раненого большими белыми платками и поил настоями трав. Увидев атамана, Иван приподнялся, подозвал его к себе и тихо сказал:

— Если не поспешим, — дела будут плохи. Знатные получили подмогу и сегодня непременно выступят из крепости. Беги в порт, собирай ватагу — и на корабли. Ждать нечего.

— А ты?

— Меня хлопцы приволокут прежде всех. О ватаге заботься.

— Родионка, подь сюда! — позвал атаман. — Беги к Воздвиженью, попроси священника похоронить Кирилла как следует, по-христиански. Потом мчись по котлам и зови всех ватажников в порт. Говори, «спешно уезжаем».

Семен Чурилов о стычке ничего не знал. Он успел за это время нанять двух капитанов и матросов на два корабля, побывал на «Святой Агнессе», все там привел в порядок, приказал вновь нанятым матросам подвести трирему к причалу. Все съестное, что нашлось в порту, ватажники перетащили в трюмы. Сухари, соленая рыба, вино и пресная вода — запасы немалые.

Василько попросил мастеровых охранять стены и ворота, пока ватажники садятся на корабль. Народу в порту собралось — негде яблоку упасть. Ватагу теперь не узнать: новых людей в ней больше, чем прежде. Да и есть от чего разрастись ватаге — сколько невольников Леркари с корабля выпустил, а еще больше освобождено от цепей на базаре! Есть рабы, ушедшие от хозяев, — на землю свою родную рвутся.

Скрипят дощатые трапы — ватажники идут на корабль. Ивашка и Грицько перенесены на суда прежде всех. Лишился Василько верных помощников — про обещание Ольге и думать забыл. Мыслимое ли дело оставить ватагу без головы. Хорошо, хоть Федька Козонок уцелел. Он старшим на втором корабле. На «Святой Агнессе» командуют Василько с Семеном.

К полудню на корабли забрались чуть не все ватажники. Ожидали только тех, кто по надобности задержался в городе. Василько подошел к Семену, сказал:

— Посмотри тут. Я проститься схожу.

— Может, не надо? Я ей все объясню.

— Вчера слово дал остаться. А видишь, все как повернулось.

— На улицах будь осторожен. Не дай бог…

Ольга с самого утра рада-радешенька. Пока Семен да Ивашка готовят корабли, она вместе с отцом укладывает повозки. Надумали все Чуриловы на время выехать из Кафы в Сурож. В возы кладут самое нужное, остальное остается в хороминах, которые будут заперты и заколочены. Никита угрюм и молчалив, сноха Антонина в слезах, а дочка весела. Просидела она смутные дни в лесу — не ведает, какая над ними висит грозовая туча. Отец ничего не говорит, только одно узнала: как ватагу проводят, по-тихому обвенчают их в церкви у отца Родиона.

Хлопнули ворота, Ольга взглянула во двор — Василько. Бросилась ему навстречу, но, взглянув в глаза его, тревожные и грустные, остановилась.

— Уезжаю… проститься пришел, — глухо произнес Василько.

Ольга не поняла сперва — о чем это он, потом, когда до нее дошел смысл сказанного, ухватила любимого за руку:

— В уме ли ты, милый мой! Не пущу я тебя! Не пущу-у!

— Совсем осиротеет ватага тогда. Ивашка на корабле умирает, Кирилл убит, Грицько-черкасин ранен. Не могу я в эту пору людей бросить. Держи не держи — уйду.

— Не увидеть мне больше тебя, чую — на век расстаемся, — заголосила Ольга.

Вошел Никита. Он понимал, какой опасности подвергается ватага, если корабли не успеют вовремя уйти в море. Молча подошел к Соколу, отстранил дочь и, троекратно поцеловав атамана, сказал:

— Не задерживайся, иди. Да хранит тебя бог. К зиме ждем.

Василько поцеловал Ольгу в последний раз и, резко повернувшись, пошел к воротам. Ольга бросилась за ним. Спотыкаясь, добежала до ворот и повалилась на землю…

У церкви Иоанна Богослова атамана окликнули. Он остановился — его догонял Ионаша.

— Прости, атаман, за задержку. Вот тебе письмишко тута.

— От кого?

— Прочти.

Сокол развернул мелко исписанную бумажку, склонился, разбирая витиеватые буквицы. Вдруг что-то тяжелое и холодное упало на голову. Он пошатнулся. Улица со щербатыми стенами, золоченые купола церквей подпрыгнули вверх, крутнулись в одну сторону, поплыли в другую и погасли, словно утонули в ночи…

Семен Чурилов метался на палубе, ожидая атамана. Прошло два часа. От Ивашки и Федьки Козонка со второго корабля запрос за запросом: «Почему стоим?»

Ждать больше невмоготу, надо посылать за атаманом. Не успел Семен повернуться — над кораблем просвистело что-то тяжелое и упало в воду, подняв тучу брызг. «Баллисты в ход пустили, — подумал Чурилов. — Попадут в бок корабля — разворотят».

Второй баллистер срезал ванты и упал в море совсем недалеко от триремы. Со стороны армянской церкви послышался шум голосов. Из ворот крепости выбегали арбалетчики.

«Атаман, видно, остался у нас, — подумал Семен. — Может, это и к лучшему. Может, Олькина судьба». Он махнул рукой капитану, матросы, уже давно ожидавшие знака, распустили паруса, и трирема медленно двинулась в море.

Когда передовые арбалетчики вбежали в порт, судна уже отошли от берега на недосягаемое для стрел расстояние.

Около Желтого мыса Семен Чурилов на малом ходу приказал спустить лодку, сел в нее и, дойдя до берега, вернулся домой.

Когда Иван узнал о том, что ватага вышла в море без атамана, осерчал крепко. Во всем винил Семена, говоря, что сделал он это с умыслом, чтобы Сокол остался в Кафе. Бранил ватажников, обзывал трусами и негодяями.

— Он их, дармоедов, в люди вывел, ночей недосыпал, а они удрали без своего атамана, словно зайцы. Он нас свободу беречь учил, растрясут без него все святые думки, как есть растрясут.

— Ты лежи, Иванушка, лежи, — говорил дед Славко. — О ватаге не беспокойся. Свобода не одним человеком держится, она в сердце каждого горяченьким угольком лежит. Не умирает свобода-то, запомни это. Сыспокон веков душат ее и впредь душить будут, а она все будет жить. Может, найдет ватага другого атамана — еще чище сердцем, еще свежее умом, а может, и Василько придет к вам со временем. У тебя вон Андрейка растет. Поверь моему слову — умный человек будет.

— Выздороветь бы мне… — проговорил Ивашка и закрыл глаза.

Набрав полные паруса ветра, корабли, рассекая могучие волны Русского моря, направились на север, к Корчеву. Андрейка с кормы перешел на нос. Трирема взбиралась на волну и падала вниз. Мальчонка, будто заправский моряк, чуть подавшись вперед, встречал удары волн.

Свежий морской ветер продувал всю палубу насквозь. Люди стояли по бортам, вдыхая соленый воздух моря.

Ватага шла к родным берегам.

* * *

Ольга, не дождавшись Василька, чуть не наложила на себя руки. Сначала в душе теплилась надежда, что вернется, проводив товарищей на Дон. Но когда возвратился Семен и рассказал, что ватага ушла без атамана, Ольга свалилась в горячке. Прохворала более месяца.

Перед самой масленницей у нее родился сын. Имя дали в честь отца — Василий.

Семен вскорости снова вернулся из Сурожа в Кафу и стал налаживать прежнюю торговлю.

Весной, в конце вербного воскресенья, в Суроже в русской слободе случился пожар. Загорелись хоромы Никиты Чурилова. День был ветреный, а дома по русской обыкности построены деревянные, и за час более чем полслободы как корова языком слизнула. Шел слух, будто подпалил хоромы Теодорка, ди Гуасков сын.

Строиться заново на этих местах люди не захотели, а порешили всем гуртом перебраться на родную землю, на Русь. Вместе со всеми уехал и Никита со своей старухой, дочкой и внучком, не остался и Гришка с семьей. Только Семен пожелал жить в Кафе.

Дорога у сурожан была трудная. К Москве добрались только к Петрову дню, да там почти все и осели. Говорят, новые суровские ряды в Москве от них пошли.

Теперь Ольга живет в Москве. Отец с Гришкой ведут торговлю. Хоромы построили новые, богатые. Сын Васятка растет бойким, смышленым. Годовалым встал на ножки, на втором году начал лепетать. Лицом весь в отца, только глаза мамины. Никита на внучонка не нарадуется.

Ольга хотя и похудела чуть, однако красоты не лишилась. Еще строже и привлекательнее стали черты ее лица, женихов в Москве хоть отбавляй. Уж сколь человек сваталось — всем дает отказ. До сих пор не может поверить в смерть любимого человека, упрямо и верно ждет. Кирилловна записала раба божьего Василька в поминание и молит ему царство небесное на том свете. Ольга молитвы другие шепчет: «Помоги, боже, соколу моему, любовь ко мне в его сердце сохрани».

Чтобы не сидеть дома сложа руки, нашла дело. По ее просьбе Никита откупил около Малого Сурожа несколько десятин земли и выращивает на той земле лен. Ольга нанимает людей, следит за тереблением, помогает стелить лен на вылежку, отдает потом мять, чесать и прясть малосурожским бабам. Завела там избу, установила станы, наняла сорок ткачих — полотна для лабазов поставляет всякие. Однажды в пору осеннюю пришлось ей выехать в Сурожек на несколько недель. Васятку взяла с собой. В горнице при ткацкой избе спала одна, без служанки. В одно утро проснулась поздно. Лежа в постели, слушала, как по двору ходили бабы, на насесте горланил петух. Васятка лежал в зыбке — не проснулся. Вдруг под окном брякнули гусли. Зазвенела одна струна, потом другая, и начались мелодичные переборы. Сразу вспомнился дед Славко, а за ним и любимый Василько. Защемило сердце, заныло в груди.

А гусляр все играл и играл. Как гром гремит перед дождем, так и гусли рокотали перед песней. Все тише и тише звенят струны, и, когда зазвучали чуть заметным ручейком, гусляр запел:

Ольга соскочила с кровати и босая подбежала к окну. Приникла к раме, вслушивается в каждое слово.

«Про него, про Васеньку песня, до моего оконца прилетела», — прошептала Ольга и подняла рамку окна. Слепец, такой же старый, как и дед Славко, только ниже его и темнее лицом, пел:

Вокруг слепца собрались бабы и мужики, слушают бывальщину, промеж собой перешептываются. А гусляр ведет песню-былину. И говорятся в ней до боли знакомые Ольге слова: «Обиделись ватажники на атамана и оставили его у Черного камня и ушли все на Дон. И остался Сокол один, как птица с подсеченными крыльями. И попал в полон к татарве поганой, и некому было вызволить его».

Ольга оделась на скорую руку, выбежала из избы и, осторожно взяв слепца за руку, сказала:

— Пойдем, дед, ко мне. Я тебя молочком напою.

Когда старец поел и, собрав хлебные крошки, бросил их в рот, Ольга спросила:

— Скажи, дед, от кого ты эту песню перенял?

— В Рязанской земле, во граде Переяславе — случилось встретиться мне с другим гусляром-. Былину он с самого Дона принес и мне передал. Говорят, что сам он в ватаге Сокола был.

— Уж не дедом ли Славко его зовут?

— Так, так, доченька, дедом Славко, царство ему небесное.

— Милый дедушка! Ведь и я деда этого знала, и Сокол…

— Неправда твоя, доченька. Гусляр тот, от Дона к Москве стремившись, помер на полпути, и где тебе знать его.

В это время проснулся Васятка. Он протер глаза кулачками и занес ножку, чтобы вылезти из зыбки. Мать подбежала и помогла сыну перебраться на лавку.

— Деда Никита? — спросил мальчонка.

— Нет, это другой деда. Хочешь, он тебе на гусельцах поиграет?

Гусляр подошел к Васятке и, слегка касаясь пальцами, ощупал его лицо, ручонки и ножонки.

— Про што тебе, дитя малое, сыграть-то? Я и не знаю.

— Про Сокола спой, — тихо попросила Ольга.

И снова звенит песня о море Русском, о Черном камне, об атамане Ваське Соколе. Ольга знает, что все в этой песне, от слова до слова, — правда. И верит она, что жив ее суженый и снова придут для нее счастливые и радостные дни,